Сказ пятый. Яшка

Я — Яшка. Законопослушный осёл из фешенебельного посёлка, где близкие к управляющему директору люди построили дворцы и отгородились от бедного населения заборами двухметровой высоты. Я знаю не понаслышке о горечи, которую испытывает трудолюбивое животное, когда его понукают или бьют, ссылаясь на экономический кризис.
Маленьким осликом меня приняли в домашнее хозяйство Шамиля Хамраева.
Первое время я работал живой игрушкой для ребёнка. Папка сажал мне на спину свою доченьку Таю и приказывал: «Но-о, Яшка! Трогай». Мне это нравилось. Я торжественно двигался по двору, осознавая ответственность за воспитание маленькой амазонки.
Наездница щекотала мои уши, давала комковый сахар. Но ослики взрослеют раньше, чем девочки. Едва я поднялся в холке, мои бока навьючили мешками с картошкой. Шла посевная. Я заартачился, закричал и долго отмахивался хвостом от палки, которой лупцевал меня Шамиль. И не двинулся бы с места, ведь, я же — осёл, только Таинька, моя маленькая воспитанница, наш одуванчик светловолосый, шепнула:

— Яшенька, ослинька, мой любимый ишачок. Если мы не посадим картошку, то зимою узнаем голод.

Я поднатужился и пошёл.

Зарплату рабочим не выдавали около года, и, чтобы не околеть с голодухи, всё законопослушное население посёлка трудилось на огородах. Наша семейка разрушилась, когда Шамиля посадили в тюрьму. Он уличил своего соседа Семёна Маврицкого в краже маринадов и убил бы его за это, да помешал сотрудник из милиции, применивший газовый пистолет. Ольга Сергеевна, моя добрая хозяюшка, осталась без мужа. Она просыпалась рано утром и будила доченьку Таю, чтобы покормить её кашей. Девочка капризничала, зевала, не хотела вставать с кроватки. Но строгая мамка бегло наряжала свою сонную дочурку в пуховики, словно куклу, и выпроваживала к бабушке Моте под присмотр на целый день. Потом выгоняла меня осла из сарая на кладбище — кушай, мол, Яшенька, осенние листочки да не скучай без меня, мой серенький. И спешила на остановку, ломая стылые лужи сбитыми каблуками старых сапог. Уезжая работать в город, она виновато выглядывала из окошка автобуса, выслеживая, куда же я подамся на этот раз. Немногая горькая трава около кладбища была мною съедена под завязку ещё в начале октября.
Я дрожал на холоде, прижимая озябшие уши ближе к спине, чтобы в них не надуло ветром. Люди-приматы носят шапки на головах — им теплее. Целыми днями слонялся я около посёлка без дела, пробуя носом на прочность заборы крайних усадеб, за которыми видел бурьян, невостребованный живущим. Гнали меня отовсюду. Кидались в меня камнями. Брошенный всеми, голодный осёл в посёлке это — стихийное бедствие! Он и калитку, и чужой сарай по недоразумению может разворотить — эдакое непослушное и строптивое животное. Как же меня не гнать?..

Когда настала зима, я недоедал. Под кожей светились рёбра. Ни взбрыкнуться было от голода, ни поплакаться. На планиду не жалуются, а терпят. Таинька и та без конфеты томилась, а маленькому ребёнку без конфеты жить никак нельзя. Не было сена! Окончилось в мире сено, словно деньги в бюджете у государства. Ни вакцины тебе, ни кастрации, ни иной социальной поддержки. Я и солому местами из крыш вытянул, слопал. Штакетник от голода грыз, чуть было зубы не поломал.

Добро наживается годами. Ох, как боятся люди воровства, а всё же воруют и воруют. Я это понял, когда у Шамиля разобрали на камни его гараж и украли банки с томатами.

— Так жить нельзя! — оправдывался мой хозяин.

В тот день его забирали под стражу за самосуд над Семёном Маврицким.

— Нельзя воровать ни у ближнего, ни у дальнего…

— Следователю будешь рассказывать о том, кто у тебя гараж украл.

Не внимали ему ни доченька Тая, ни его супруга Ольга Сергеевна, учёная дама-гуманитарий. Они ревели навзрыд, упрекая Шамиля в нелюбви.

— Яшка! — сказал он, пытаясь обнять меня закованными руками. — Только ты понимаешь, Яшенька, грубую ласку, — он прижался лицом к моей морде и прошептал: — Не воруй.

Я осторожно принюхивался к его похмелью, предчувствуя несчастье.

— Какой ты горячий, Яшка, — хозяин оторвался от меня и заглянул в мою душу. — Я, ведь, вижу, Яшка, что ты меня понял, что ты не станешь позором в посёлке, как мой сосед Семён Маврицкий. Дождись меня, Яшка!

Напиваясь спиртного, Шамиль озорничал, гоняя свою лихую кровь из мускула в мускул. Но, будучи трезвым, он много работал. Кому мы только не помогали в лучшие дни: и друзьям его безлошадным, не имевшим ни осла, ни мотоцикла, и старикам, отдавшим силы своей Отчизне. Я, бывало, волочил для них на телеге и сахар, и соль, и уголь, и даже тяжёлую бочку с пивом в день пролонгации президента. Четыре километра надрывался во время длительного подъёма от пивзавода до избирательного участка.

Зимою по старой памяти я заглянул в сарай слепого Акрама к его коровам, чтобы погреться. Упитанные бурёнки стояли в углу за жердью в ожидании пищи. Помычали они, здороваясь. Два стога мягкого сена желтели в проходе, где я оттаивал от стужи. Разве я мог съесть это сено, зная как тяжело скотине производить молоко?

— Пошёл отсюда, ворюга окаянный! — закричала жена Акрама, увидев меня.

— Уж не сожрал ли он наши припасы? — взволновался хозяин.

— Не догадался, — рассмеялась старуха.

— А, ведь, и взаправду говорят, что осёл издохнет в любом изобилии, не зная откуда его умять: справа или слева.

Беззубый, слепой, но очень гордый, он измерял косыми саженями стога и ругался. Старик уже забыл, чья волонтёрская морда выглядывала наружу из-под душистой травы, когда я тащил её на себе с остриженного поля. Он отдыхал на возу, пугая меня кнутом. Я — честный осёл!.. Потому и осёл, что честный. Так и перезимовал около поселкового магазина голодный — милостью божьей. Истошно гудели проезжающие машины. Убегая от них, я дробил копытами лёд на дороге и шарахался на обочину, пробивая собою отвалы снега, царапая тело. Неслучайные зрители хохотали.

Сказ шестой. Апостол

И всё-таки летом я ушёл из дома и не вернулся. Одной головной болью стало меньше у доброй хозяйки. Первую неделю она искала меня в посёлке после работы, пытала соседей:

— Вы Яшеньку не видели?

От калитки к калитке до сумерек ходила сердечная.

— Да никуда не денется твой осёл, Ольга Сергеевна, — успокаивали её сельчане, а она виноватая пугливо шарахалась от этих слов, как от кнута, возвращалась домой одна и — в сарай, а не в хату. — А вдруг?

Но перегорела последняя лампочка в стойле, и хозяйка смирилась с потерей ещё одного члена семьи; а через неделю и запах-то мой, ослиный, улетучился из сарая.

Рушилась экономика: целые заводы остановились, молчали цеха, бастовали шахтёры. Днями лежали они голодные на железной дороге, стучали касками по рельсам, и, как истуканы над ними громоздились локомотивы-штрейкбрехеры, мычали клаксоны, шахты затапливало водой — разобрали насосы; раскидали сограждане на металл моторы, играя в приватизацию, взбудоражившую умы…

— Ольга Сергеевна! — заговорила однажды вечером соседка Матрёна. — Яшка-то твой живой.

— Вот как?

— Видели его вчера в саду у Наиля-покойника — на горе. Он траву кушал.

— Не вернётся бесстыжий…

Моя хозяйка поглядела на гору и зажмурилась, солнце ещё стояло над миром.

— Блудный осёл, отшельник, обуза семьи.

И вытерла слёзы.

— Мама, не плачь, — попросила доченька Тая.

— Что ты, Таинька, я не плачу. Сегодня яркое солнце…

— Ему же там лучше, мама!.. Он теперь, как человек, живёт в избушке.

— Разве она ещё цела?

Наиль Ахметшин умер от старости. Недавно в посёлок приезжала его дочь Фатима и хотела продать хозяйство, но «удружили» не установленные дознанием лица. Они разорили пустующий дом и скрылись, не оставив следов. Разбитая избушка одиноко белела на горе, где я нашёл себе траву и кров. Так и уехала Фатима обратно, не выручив ни копейки.

— Разобрали новые стены, — подсказала Матрёна. — Два года старик обкладывал избу, цепляясь за жизнь. Но больше не будут грабить его участок.

— Ты так думаешь, Матрёна Тимофеевна?

— Да! — закричала Тая. — Его Яшенька сторожит!..

Мама ей сделала замечание:

— Ты опять перебиваешь взрослых людей.

— Ольга Сергеевна, — сообщила Матрёна, — говорят, что у Яшки, у твоего, за душою — совесть от Бога. Пришли они рано утром доламывать избушку, а глянь — там осёл лежит: «Иа-иа!», а у того осла в сумерках глаза-то светятся, а около головы — нимб!

— Ты не смеши меня, Матрёна Тимофеевна!

Моя хозяйка повторно смахнула слёзы.

— Это правда, мама! Ты над нами не смейся! Это все говорят! — подтвердила Тая.

— Сатану бы они не убоялись, чего им сатана? Ни стыда, ни совести нет у таких вандалов. Кто он для них сатана? Учитель и подельщик. Но есть ещё бог…

— Бога нет, тётя Матрёна!

— Я тоже так думала, Ольга, пока сына не потеряла. Нужды у меня в боге не было, когда моё счастье ходило рядом.

Сын у неё сгорел на работе. Бросил алюминиевую чушку в жидкую сталь, и волна металла накрыла подручного. В той чушке конденсат оказался.

— Ты меня прости, — две одинокие женщины заплакали и потянули за рукава маленькую Таю — ту чудесную, хрупкую ниточку, поддерживающую их слабые жизни.

— Твой осёл — божественное животное! Ты не спорь!

Гора уже располовинила солнце. Покидая поруганный мир, светило остывало на глазах: из белого оно стало оранжевым и вот уже краснело, увеличиваясь в размерах.

— Возвращались они с берданкой, Ольга Сергеевна. Около часа стояли друг против друга, как бандиты на стрелке — не отводили глаз. Дважды поднимал стрелок своё ружьё и целился в голову осла…

— Яшенька убежал? — бегло спросила Тая.

Последние лучи заходящего солнца уже не слепили глаза этим людям, свет его был мягок. В самом центре вишнёвого полукруга на вершине горы чернел силуэт осла — стража посёлка.

— Ты только погляди на него, Ольга Сергеевна!

— Не убежал! — закричала Таинька и захлопала в ладошки.

Я услышал её торжественный крик и вспомнил историю: о том, как одна Большая ослица и маленький ослик помогали человеку Богу подняться в Иерусалим. Разве я мог уйти от злодеев прочь с такой родословной?

— Апостол, — сказала Матрёна и перекрестилась, провожая закат.

— Апостол, — согласилась моя хозяйка.

— Апостол, — пропела Тая.

 Сказ седьмой. Табу

Все животные как животные, а осёл — он и в Африке осёл: ни вылизать себя самостоятельно не умеет, ни выколотить хвостом. А разве не хочется ему, неприкаянному, чтобы его за ухом погладили, почесали немного? Кошка — она развалится на лежанке, словно телогрейка в бытовке у строителей, и чухает своё тело лапами, когда захочет и где захочет. И вылизывает себя языком по самое некуда. А мне грации не дано!.. Каким бы я не был героем в жизни: под прицелом у мародёров или на бумаге у историка, а выплеснули мне на шею крутого кипятка из кружки, в которой варят чифирь по-оренбургски, и я помчался ошпаренный быстрее ветра, остужая горючую боль. Ожоги — они и у кошек, и у ослов одинаково заживают — долго. И гноятся, и чешутся раны от них, покрываясь коростой. Настырные мухи кружатся рядом, жужжат, смакуя горечь чужого страдания, и норовят оторвать от ослиной плоти ещё кусочек, и ещё... И уже не знаешь, как с ними бороться  — беда.

Вот и плеснули в меня крутой водицей, когда я выщипывал траву на стройке около той самой злополучной бытовки, где валяются  телогрейки. Дело уже катилось к осени: ощетинились скошенные степи, пожелтели деревья. Ударили стылые грозы, и косые дожди занавесили небо. Плешь у меня на шее особенно сильно мёрзла в сырые дни, чесалась. От зуда я вскакивал на все четыре копыта и чухался о сырую штрабу разваленного ворами дома, ставшего мне на время лета сараем. Всё чаще я задумывался о покинутом тёплом хлеве, об очаге, вспоминая родных. И опустился на дно жизни, трусливо догадываясь, что скоро выпадет снег. Меня потянуло обратно к людям — к поселковому магазину, где продавали горячий хлеб. Моя симпатия в этом мире занимала ответственный пост председателя поселкового совета. Уверенная в себе и смелая госпожа Шумякина имела особый интерес к торговле. Хлеб, которого жаждала моя ослиная душа, выпекался в пекарне её повсюду цепкого мужа — милиционера, время от времени инспектирующего дороги между заводом и магазином. Сотрудник из Госавтоинспекции капитан Шумякин очень хорошо увязал в единое целое и службу, и бизнес. «Живые деньги» он ежедневно заколачивал на автотрассе в поте лица и живота. Опытные водители знали об этом и «коммерческий участок» его дороги проезжали «на цыпочках», не выдыхая в округу смердящих газов автомашин.

Ещё на заре приватизации мне пришлось столкнуться с этим сердитым милиционером. Шли выборы в Государственную думу. Тихо мы кандыбобили с Шамилем из города, когда везли на телеге в посёлок злополучную бочку с пивом. Мой хозяин не спеша пережёвывал старые сухари, круто задобренные чесноком из огорода, куда мне ослу были заказаны дороги — табу. Это уверенное похрустывание пищи за спиной отвлекало меня от цели движения. Время от времени я поворачивал нетерпеливую морду назад и косился на возницу, стараясь не пропустить торжественного момента, когда последняя кроха хлеба исчезнет во рту у человека. Но жокей мой бдел, аккуратно поправляя хворостиной мою волосатую морду. Такая мера пресечения любопытства была не излишней, дабы, не ровен час, я не выкатился на встречную полосу движения. Но городские машины за нами двигались ещё тише. У них из кабин было хорошо видно, как суетятся рабочие около магазина, разгружая хлебушек.

Водитель встречной шаланды подсказал Шамилю, что дорожный инспектор Шумякин охотится за деньгами!

— Что, уже оштрафовал? — рассмеялся возница.

Сарказмы хозяина мне были хорошо известны на собственной шкуре. Я преждевременно полинял в местах приложения хворостин. Шоферюга обескуражено признался.

— Сторублёвку на лапу зараза взял, дабы не оформлять документы о превышении скорости на автотрассе.

— А разве ты превышал?

— Не доказал.

К тёплому запаху хлеба из поселкового магазина примешался новый: солёный, острый. Так, бывало, пахнул мой хозяин после продолжительного пьянства, но это не перебивало мне аппетита — сено я кушал с большим удовольствием, а тут: что-то неестественное, резкое заставило меня судорожно пошевелить ноздрями и чихнуть. Впоследствии я узнал, что это был запах тройного одеколона, которым господин Шумякин поливал себя перед встречей с супругой. Она тоже принюхивалась к мужу.

Инспектор прятался за углом сельской школы и видел кривляние Шамиля. Тронь меня хозяин хворостиной за ухо — беда бы не состоялась. Мы бы немедленно развернулись и поехали обратно. Но Шамилю показалось, что я тоже посмеиваюсь над шоферами. Спустя минуту милицейский жезл пригвоздил нас к обочине.

— Тпру-ру-у…

Охотник стоял с наветренной стороны. Глупый заяц не попался бы в эту ловушку и удрал бы, поменявши маршрут. А Шамиль?.. Он принюхивался только к тому, что выкатывалось у меня из-под хвоста от испуга.

— Чем я могу вам быть полезен, товарищ постовой?

— Нарушаете правила, возница.

— Тихо себе, мирно, никому не мешая, мы едем в посёлок на выборы президента, — улыбнулся хозяин. — И я, и, вот, мой осёл по кличке Яшка. Мы оба сегодня трезвые и честные. А бочка с пивом, — при этих словах он выдохнул на инспектора своё внутреннее чесночное тепло и закончил, — так это на праздник.

— Легко говорить, что мы ничего не нарушаем, — погрозил капитан, отворачиваясь от неприятного запаха, исходившего от Шамиля в сторону.

— Гражданин начальник, — перепугался Шамиль, поняв свою бестактность. — простите.

— Предъявите, пожалуйста, документы.

— А как же, а как же, товарищ капитан… Сиюминутно. Вот-вот.

Задрожала телега.

— Хамраев Шамиль?

— Так точно.

— А почему вы не показали правый поворот?

— Я двинул его по морде.

— Я видел, куда вы ослу хворостину тыкали! А ветеринарный осмотр он у вас проходил?

— Привит он, товарищ капитан: от ящура, от чумы, от иной заразы. Вот справочки.

Сотрясая телегу могучим задом, мой хозяин суетливо зашелестел у меня за спиной оправдательными бумагами.

— Клеймо на боку в исправности, как и положено, в регистрационной книге у ветеринара тоже отметки про это есть.

— А какой именно осёл допускается к работе на автотрассе?

— Стало быть? Осёл? Какой же?

Почёсывая в недоумении затылок свободной рукой, Шамиль собрался с мыслями и, прозрев, затарахтел как на экзамене в автошколе.

— Достигший своего совершеннолетия и обученный на курсах специальной дрессировки непарнокопытных животных по антикризисной программе самого президента России. Выезженный верхом и аттестованный высшей государственной комиссией по перемещению грузов на телеге. Правильно реагирующий на понукания возницы и успешно выдержавший двенадцать ударов верёвочной плетью без понижения работоспособности и послушания на дороге… Толстокожий осёл и подкованный на все четыре копыта сразу.

— А где у него гигиенические мешки у подхвостья для изподхвостья? — перебил его инспектор. — Вы поглядите, вся дорога за вами усеяна навозом.

— Я уберу его лопатой, — засуетился мой хозяин. — Яшка, где лопата?

— А почему отсутствуют световозвращатели на ушах?

— Да разве они ему положены?

— А как же! Сейчас мы с вами оформим протокол и выпишем штраф в размере, — капитан Шумякин задумался, прикидывая посильную для моего хозяина денежную величину.

— Может быть, мы тоже договоримся без протокола, товарищ начальник, как прежний водила?

— Пройдёмте в кабину моего автомобиля.

Скоро они порешили, как им жить, и разошлись полюбовно.

— Жрать хочешь, Яшка? — спросил у меня Шамиль, проезжая мимо поселкового магазина. — А вот это ты видел?

Он показал мне потный кукиш, от которого всё ещё пахло чесноком.

— Не всегда коту масленица! — словно это я был виноват в том, что у него не осталось ни одной копейки денег, чтобы угостить меня булкой.

Но быльём поросло далёкое прошлое, и сегодня, когда уже Шамиля со мною не было рядом, я грустил, ковыляя в посёлок с горы, приютившей меня летом.

                                                                  * * *