Поношенный автобус мучительно продвигался к спецшколе — в гору. Его лошадиные силы иссякли.  Первоклашки покинули салон и помчались по разнотравью, не обращая внимания на окрики взрослых. В поле жужжали полосатые пчёлы. Стрекотали кузнечики.  Взлетая из-под сандалий, они шуршали опереньем — неуловимые, прыткие. Порхали важные мотыльки. Благо, что с немногими сорванцами приехали их бабушки да мамки, а то бы до вечера не собрали в чистом поле эту детскую рать.

Напрасно стояли столики. На клеёночках, отмытых от неприличностей, лежали набитые печеньками подарочные наборы. Две молоденькие училки вертелись около контрольных весов, перевешивая гостинцы. Глядя на это дело, матёрая продавщица Инка ворчала. Но училки не имели претензий к торговке. Время от времени они для важности перекладывали одну или две печеньки в ту или иную коробочку, радея за справедливость. Недовеса не наблюдалось.

Владычица поселковой администрации держала шпаргалку с назидательной речью. Однако, покинувшие сломанный автобус, дети удалялись от школы в поле.

— Ребята, — заголосила уборщица тётя Нина, поднимая швабру с тряпкой, как транспарант на демонстрации.

Даже самые увлечённые недотёпы оторвались от ловли насекомых и повернулись на этот зов. Где-то за магазином послышался протяжный свист. Десятки трубачей, сотрясая крыльями воздух, взметнулись в небо, роняя перья. Забрехали собаки. Кричал петух.

— Ребята! — повторила техничка. — Вы только посмотрите, какой нарядный осёл встречает вас около школы.

Словно указку, тётя Нина перенаправила швабру на меня и, дождавшись, когда по её команде все малыши угомонились, важно закончила: — Это — апостол Яков, великий покровитель нашей округи.

Мальчишки помчались к школе. Через минуту меня щипали и гладили десятки маленьких рук. Тая перепугалась. Она закрыла мою болячку руками.

— Это — вава, вава, вава, — лепетала, готовая заплакать.

Училки порхали рядом, как ласточки, убеждая будущих подопечных взять подарки с печеньем. Но дети были увлечены мною. Они не обращали внимания на окрики взрослых. Около школы я оказался единственным представителем честного животного мира. Иного зверинца не наблюдалось.

Находчивая тётя Нина взметнула швабру повторно и приказала:

— Угостите ослика Яшу.

В эту минуту она была разумнее всех училок на белом свете. Я стоял посередине шоссе, и первоклашки меня кормили печеньем, не обращая внимания на машины. Подъехала легковушка. За нею — другая. Подтянулся грузовичок. Ещё с десяток автомобилей истошно замычали на все лады, желая продолжения пути. Дворцы великих застройщиков находились в конце посёлка.

Капитан Шумякин ремонтировал «Мерседес». Подвернувши у милицейской рубахи рукава, он ковырялся в моторе. Чистая бухгалтерия — ненадёжный щит от разного рода толкований. Денежные затраты на строительство собственной двухэтажки были непомерно велики. Они превышали служебные доходы автоинспектора. Капитан маскировался под честного человека, не гнушаясь слесарного труда.

Услышав мычание машин, служака оторопел. Торжественный вой автоколонны его не на шутку озадачил. В этом году в посёлке уже отстрелили необходимое количество рэкетиров, вносивших сумятицу в подъём экономики России. Потоки «чёрного нала» имели строгий милицейский контроль. Припоминая торговцев, ещё не заплативших ему за «крышевание», в уме инспектор прикинул их возможную недоимку. Долги показались небольшими. «Но, ежели до стрельбы дошло, то кого же провожают с такими почестями к Богу в такую рань?» — удивился начальник. Укокошенных рэкетиров хоронили, сигналя на всю округу, словно героев, погибших на войне. Представители заказчиков возлагали на могилы убитых самые богатые венки и угощали обнищавшее население бесплатной акцизной водочкой — за упокой души своих бывших неприятелей по работе. Добрые люди торопились на выпивон.

— Вот и раззявил я хлебало во время последнего запоя, — пробормотал капитан, вытирая руки от машинного масла. — Поеду, хотя бы, опохмелюсь на халяву, да и рано мне подлому милицаю опускать рукава-то, поднатужимся мы с товарищами по службе, подумаем на досуге и одолеем криминал. Выходит, что мало дани насобирали у бизнесменов, ежели они платят за справедливость кому-то ещё и нанимают стрелков извне — без нашей лицензии. Посмотрим на похороны. Оценим их убранство. Послушаем траурные речи и поскорбим.

Шумякин попробовал завести занедужившую машину, но мотор чихнул и окончательно заглох. Досадно плюнув под ноги, благо, что не на брюки, автоинспектор отправился к магазину пешком.

Первой в автоколонне стояла служебная иномарка Владимира Анатольевича Наливайко. Его суровая мамаша охраняла чертоги великого сына, вооружённая ружьём. Увидев меня, она всегда угрожала выстрелить солью, и я обходил это подворье. Каждое утро к хозяину привозили подёнщиков из ремонтного цеха. Эти люди добросовестно работали на даче. Надо отдать справедливое, что старушка готовила жаркое и часами рассказывала рабочим о нелёгкой судьбинушке, о том, каким он всё-таки был непослушным мальчишкой — её замечательный сын, когда приносил из школы двойки да тройки, как она заставляла его тогда переписывать начисто все домашние сочинения и решать арифметические задачки. Наворачивая усами во щах, развесив уши, оголодавшие строители кивали чубами.

— Кто на кого учился, Мария Андреевна! Кто на кого учился. Ведь не каждому случается такое доверие в нашей стране. Ваш сын — великий металлург.

Владимир Анатольевич Наливайко явился сегодня в посёлок сам, чтобы озадачить своих работяг. Другою была машина охранника Стручкова. Прошедшей ночью неизвестные нарушители разобрали старую трамвайную колею. Рельсы они продали на переплавку, а шпалы припрятали до лучшего дня. Но кто-то разбудил сторожевых, и теперь эти шпалы лежали в служебном грузовике. Глава ведомственной охраны комбината сопровождал его для разгрузки на собственную дачу.

Как и все именитые металлурги, начальник листопрокатного цеха Андрей Васильевич Капуста приехал, чтобы покормить и озадачить мастеровых, возводивших ему хоромы. Увидев машину главного инженера, ему захотелось удрать. Капуста попробовал развернуться, однако на шоссе уже беспорядочно суетились другие автомобили, попавшие в пробку. Дело в том, что от работы Капусту никто не освобождал. Вчера на кустовом совещании Андрей Васильевич заикнулся, было, про отгул, но генеральный директор устроил ему публичный разнос, угрожая выбросить за ворота, как знамя Советской власти. Главный инженер Наливайко эту ругачку слышал и поддержал генерального. Понимая, что от прогула уже не отвертеться, Капуста остановился в тени бортовухи, везущей шпалы. Прикрывая ладонями своё лицо, он, глядя через лобовое стекло, изучал поведение Наливайко. При этом у Капусты дрожали коленки, по телу катился холодный пот, от страха постукивали зубы.

Праздник продолжался. Дорога в школу была усыпана крошками. Детишки меня угощали самозабвенно. Ломая печенье, они роняли его излишки на асфальт. Тамара Алексеевна Шумякина была недовольна.

— Владимир Анатольевич, вы только обратите внимание…

— Я вас внимательно слушаю, — отозвался главный инженер.

— Мучились мы, готовили им подарки, а эти неблагодарные заики взяли и скормили ослу всё наше старание. Моё поколение не знало столько печенья. В России в то время был оголтелый социализм.

Покинув свои машины, к нам на пяточёк подтянулись иные аристократы. Среди них особенно выделялся молодцеватый старичок, сохранивший немало жизненных сил. В прошлом профессиональный марксист и депутат Иван Абрамович Панин никогда не работал на производстве. Он пилил бюджетные деньги на государственной службе и обустраивал праздники парткомов. Услышав лукавые словеса о людях, не знавших печенья в старосоветские времена, Панин возмутился и сказал:

— Вы, Тамара Алексеевна, говорите неправду. Печенья хватало всем, и жили мы намного лучше.

Спасая свою собеседницу от срама, Наливайко, как истинный рыцарь, авторитарно ответил отслужившему коммунисту.

— Ты, Иван Абрамович, с нами не спорь. Политические дебаты остались в прошлом. Чего тебе, старому негодяю, неймётся да не спиться? Митингуешь, как прежде…

— Ранее у народа была справедливая мечта о лучшей жизни.

— А сегодня её, по-твоему, нет? Ты только задумайся, Иван Абрамович! Домик в деревне. «Мицубиси» последней модели, свои апельсиновые деревья, бассейны, а рядом с ними — огромный аквариум, в нём проживают пузатые рыбки и упитанный крокодильчик... Ты валяешься на мягкой тахте, вдыхая утреннюю свежесть. Молоденькие подружки прыгают по одрябшему телу, делают эротический массаж, тихо щекочут своими губами твои остывшие части тела, вдыхая в них прежнюю энергичную силу!.. Можно ли было про такое мечтать при вашем лживом социализме?

— Приедет судебный пристав и отберёт вашего крокодила для народного зоопарка. И страшно тогда, и совестно будет отвечать за украденное масло.

— Ты про это ври да не завирайся. Никто тебя не поддержит. Больше всего ты боишься того, что твои соседи быстрее тебя отроют остатки социализма и увезут их на свои приусадебные участки, как вот эти самые шпалы, — Наливайко показал на грузовик. — А ты останешься не у дел и опять безо всякой халявы. Разве не так?

— Умён ты, Владимир Анатольевич, да хамоват.

— На то учился.

При комбинате имелись второстепенные конторки, о которых Наливайко даже не слышал. В ожидании новых оптимизаций, их небольшие начальники тоже лихорадочно искали сиюминутное счастье в подъёме собственного хозяйства и больше Капусты опасались оказаться на улице. Как в каре, эти дворяне хоронились среди им преданных уборщиц, вооружённых маховыми кистями. Понявши, что главный инженер находится в хорошем расположении духа, Капуста покинул свою машину и подошёл к нему, чтобы повиниться.

— Ты неплохо маскируешься, — встретил его Наливайко и протянул для приветствия руку.

Пять миллиардов рублей инвестиций, выделенных на реконструкцию производства, ещё не растаяли в прошлом. Люди спешили отхлебнуть из этого источника толику деньжат, и были признательны руководству за помощь в строительстве новой жизни.

— Сдаюсь я, Владимир Анатольевич. Тебе и сдаюсь. Ты — самый лучший на свете руководитель, а я виноватый повсюду, жадный и непослушный подлец. Суровым ты бываешь на язычок, но иного такого хлеба с икоркой, как у тебя на службе, мне никогда не отыскать…

— Да, ты не журись, не кокетничай, Андрюха, я тебя с работы не выгоняю. Ты — хороший специалист.

— У меня в прокатном цехе сегодня — одни старики. Молодёжь затоварилась и торгует на базарах.

— Я уважаю торговлю.

— Через тридцать лет, а то и раньше, не останется металлургов. Ранее сызмальства, со школьной скамьи, талдычили о том, что одинаково почётен труд и вождя, и санитара, и всякой уборщицы. До сих пор ещё иной депутатишко тянет станочнику руку и кланяется в пояс многодетной мамаше. Только, вот, нынешнюю молодёжь на тяжкий путь уже не направить. В округе весь металлолом она с боями подобрала и продала на переплавку.

— Молодые торопятся за нами. Но основное богатство державы уже навеки в карманах у таких акул, как ты и я!

— Помилуйте, Владимир. Разве я — акула?..

— Не прибедняйся, Андрей! Ты — состоятельный человек.

— Да я не могу свою халупу достроить, а цены всё растут и растут.

— Минуту назад ты хныкал, что её некому убирать, что не в почёте отныне этот труд для молодёжи.

Благо, что нынешнее служебное положение ещё располагало к бесплатному диалогу с простыми рабочими, но за душою у каждого застройщика уже скрипело сомнение: «А потяну ли я в дальнейшей жизни один: без уборщиц; охраны; без водителей иномарок, без покладистых врачей?». Аппетиты не соответствовали карману. Вне комбината слуги стоили денег и были сердиты. Размышляя об этом, Владимир Анатольевич увидел, что рядом околачивается председатель профсоюзного комитета Натан Борисович Кушнир. Этот старикан занимался распределением санитарно-курортных путёвок и, несмотря на глубокие морщины, дышал молодцевато. Лучшие медицинские препараты не давали ему загнуться на склоне лет.

— Я слышу, что вы кредиты делить изволите? —поинтересовался профорг.

— Ты на пенсию не желаешь? — спросил Наливайко.

— Не получается, Володенька.

— Это почему же, Натанушка?

— Я — выборное лицо. Меня уволить очень непросто. Я пекусь, как умею, за рабочее дело и против любого диктата директората.

— Это правда. Ты уже десятого управляющего в гроб загнал. Ну, а ежели мы тебе медальку на жилетку повесим за добросовестный труд, то пойдёшь отдыхать в свою новенькую усадьбу?

— Не дождётесь. Я до инсульта работать буду, люблю народ.

— Тогда иди и работай с народом, старый подлец, твои подёнщики  сегодня от голода не умрут!

Глядя на собрание, Наливайко произнёс небольшую речь.

— Старуха Изаура не приедет из Мексики охорашивать нашу землю. Она косого взгляда не кинет на Россию, потому что денег для всех в бюджете у нашего государства не предусмотрено и не будет. Но подножный рынок рабочей силы всё-таки есть и мы его освоим.

Главный инженер показал на детишек, которых отныне обучали так, чтобы каждый из них стремился к порабощению, как ездовая собака в постромки.

— Кто ещё за моей мамашей ухаживать будет за коробку печенья, за тарелку борща? Вот этот осёл? Или я сам с ночным горшком по туалетам буду носиться? Нет!.. На это место прибудут волонтёры. И не спорьте, что у нас в правительстве одни бездельники да обжоры, это не так.

Из его машины послышался телефонный звонок.

— Владимир Анатольевич, — проснулся водитель, — вас опять вызывают на ковёр. К тому же — срочно.

Было излишне шумно. Наливайко цыкнул на лизоблюдов. Они притихли.

— Где вы? — раздалось в трубке. — Генеральный директор уехал на неделю в Москву.

В эту минуту самый, пожалуй, слабый и больной мальчуган погладил меня по холке.

— Тая, это тот самый осёл, который апостол?

— Да, это — он самый, — ответила девочка.

— Моя бабушка говорила мне, что если я до него дотронусь, то стану здоровым. Сила в нём! Мне можно его погладить?

Дети не обращали внимания на взрослых, прикусивших языки.

— За главного? — орал Наливайко. — Кого, Анна Ивановна, он оставил за главного? Меня? Приказом? Со всеми вытекающими надбавками по зарплате?

Отбиваясь от мухи, я вертел хвостом. Мне удалось её зацепить и отбросить на главного инженера.

— Уберите овода! — приказал властелин. — Он мешает важной беседе.

Все ему подчинённые люди-приматы стали размахивать руками.

— Улетай, — шипели они на муху, а я вертел хвостом всё сильнее и сильнее, не понимая, откуда меня укусят.

Важный телефонный разговор завершился.

— Внимание, —  сказал инженер.

Наливайко сурово оглядел окружающих людей.

— Через пятнадцать минут у меня на участке кустовое совещание о производстве металла. И попрошу не опаздывать.

— Да, ведь, этот осёл до вечера будет стоять вместе с детьми поперёк нашей дороги! Тут трактор нужен или тягач, чтобы его подвинуть…

— А что осёл? — металлическим голосом произнёс человек, уже исполняющий обязанности генерального директора. — Осёл своё дело знает! Вы видите — он сигналит флажком. Какое это знамение?

— Отъезжайте назад, — ответил Петрушка.

Розовая ленточка, привязанная к моему хвосту, оповещала об этом.

— За мною! — крикнул Наливайко.

Его водитель повернул на просёлочную дорогу.

— И не забудьте, включите фары! — заорал придорожный инспектор Шумякин.  — Сегодня — Первое сентября!

Одна за другою машины умчались, а дети ещё играли со мною в милосердие.

— Кушай, печенье! — шептала Тая.

— Какой хороший осёл! — хвалил мальчишка.

                                * * *