Уж и не вспомню сейчас причин, побудивших меня летом 1978 года – в самом начале своей флотской службы, взяться за перо, но факт, как говорят бюрократы, имел место быть. Находя разноформатные листки, я склеивал их в подобие тетради и малоразборчивым почерком вчерашнего студента, а на флот, угодив в морскую пехоту, я попал со второго курса университета, записывал воспоминания об ушедшей, как мне тогда казалось – навсегда, почти беззаботной гражданской жизни. И однажды мое с каждым днем прибавлявшее в объеме сочинение обнаружил особист – начальник особого отдела, стралей лет двадцати пяти.

Совершенно ничего в каракулях не разобрав, он, однако, углядел в тексте свою фамилию. Сам по себе особист мне сто лет не нужен был. Да и откуда мне было знать, что он - однофамилец моего университетского приятеля, которому нашлось место в моих мемуарах, как ранее всегда находилось место в студенческих застольях, шумных и долгих.

Не слушая никаких объяснений, особист повел меня прямо к Бате - командиру части: строгому, но справедливому полковнику со странной для советского офицера фамилией: Кригер.

Батя, выслушав доклад старлея, коротко распорядился, кивнув на принесенную мной самодельную тетрадь-книгу:

- Читай.

И я начал читать – специально противным голосом, спотыкаясь через фразу: собственный, мол, почерк плохо разбираю.

Между прочим, несмотря на то, что писателем я был тогда начинающим, никудышним, можно сказать, писателем, тем не менее, понимал: читателя нужно сразу заинтересовывать, с первых строк своего изложения. И, взявшись за записки бывшего студента, перво-наперво вспомнил историю с исключением меня из комсомола: я разорвал комсомольский билет, для чего понадобились определенные усилия – его корочки были из клеенки (или из чего-то вроде клеенки), а затем сшил их белыми нитками. Это был прозрачный намек на то, что вся идеология у нас шита белыми нитками. Какое-то время разорванно-сшитый билет лежал у всех на виду – на книжной полке в комнате студенческого общежития, где я тогда жил, а потом его обнаружила комиссия из деканата, проверявшая быт студентов.  Меня куда-то сразу же вызвали, а, в связи с тем, что я никуда не пошел, исключили из комсомола – заочно, без моего присутствия, за глаза.

Эту историю Батя выслушал внимательно, а прокомментировал услышанное одним словом: «Клевета». Сказал, как из пистолета выстрелил, на что тут же отреагировал особист, заявив, что написанное мной – «пасквиль на советскую действительность». У меня от его слов язык кислым стал, как будто на нем долька лимона оказалась. Однако Батя был настроен миролюбиво и, закурив, приказал: унеси и выброси свою писанину.

Я и выбросил. А через дня, может быть, три особист меня к себе снова вызывает и, глядя пристально в глаза, говорит: согласись, что книгу ты писал с целью опорочить советский строй. И опубликовать ее планировал за рубежом.

Это 18-летний пацан!

Но я, тем не менее, почему-то согласился с предположениями своего визави.

- Книгу выбросил? - спросил он.

- Так точно, товарищ старший лейтенант, выбросил!

- Надо ее восстановить!

Две недели корпел я над восстановлением мемуаров, стараясь писать, как и велел особист, понятным почерком. К началу же третьей недели ротный старшина, в очередной раз появившись возле меня, грозно спросил:

- Долго еще дурака валять собираешься?

- Ну, дык литература же, товарищ прапорщик, - парировал я наскок. - Лев Толстой, знаете, сколько «Войну и мир» писал?

- Скоко?

- Двадцать лет! - не моргнув, соврал я.

Старшина погрузился в раздумья, подсчитывая, видимо, какое количество харчей казенных я за двадцать лет потреблю и сколько комплектов обмундирования изношу. И, подсчитав, зло бросил:

- Нынче же эту лавочку писательскую прикрою! Будет тебе Толстой с войной и мирой.

Так и сказал: с войной и мирой.  Как будто бы речь шла о даме с редким именем Мира.

И точно: вечером я уже вместе с ротой маршировал по плацу, горланя на вечерней прогулке бравую песню о том, как «на черных беретах сверкают якоря» и что всегда «десантнику светит счастливая заря»… или что-то в этом духе.

А книга моя вскоре оказалась у главного психиатра флота. К нему меня, наверное, через месяц после чтения вслух у Бати, доставил прапорщик-первогодок из санчасти нашей части… Эх, мне бы не мемуары – стихи писать! Рифма-то какая не заезженная: «санчасти нашей части». Ценитель необычных рифм Владимир Маяковский (помните его «Коперник-соперник») обзавидовался бы. А я бы снисходительно бросил тезке: учись, мол.

Фамилии санинструктора не помню – видимо, она была такой же невзрачной, как и он сам, хотя я его знал, при своем малом сроке службы, еще старшим сержантом. Вместо дембеля он подписал пятилетний контракт (или как тогда это называлось) и щеголял по части в отутюженном прапорщицком обмундировании и в надраенных до блеска сапогах, с которых постоянно белым носовым платком смахивал пыль. Канолевый, - говорили о нем в части. С нуля, значит. Новый. «Первогодок», - добавляли более опытные.

Пока мы на электричке ехали в город – морпехи стояли (чтобы не употреблять по сию пору непонятного мне слова «дислоцировались») в пригороде, на берегу залива, канолевый прапорщик, почти не обращая внимания на мелькавшие за окном приморские пейзажи, все время поглядывал на меня. Чувствовалось, он горит желанием поговорить со мной – не каждый же день и не каждому прапорщику доверяют сопровождать  писателей (слово «конвоировать» я, подумав, вычеркнул). Однако я не имел желания общаться и делал вид, что постоянно пребываю в полудреме: служба достала, сплю на ходу.

В не очень просторном, по-рабочему обставленном кабинете флотского госпиталя, расположенного в центре большого портового города, меня ждал очень уверенный в себе военный врач средних лет, погоны которого скрывал белый медицинский халат. Однако по тому, как к нему, очень вежливо, обратился заглянувший в кабинет полковник медицинской службы, который был без халата, я понял, что хозяин кабинета в госпитале весьма серьезная фигура. Так и оказалось.

Перед возвращением в часть, канолевый прапорщик забрал из госпиталя взводного из соседней роты – мы в одной казарме квартировали. Как оказалось, он был не просто выписан, а списан со службы. Не знаю, по какой причине с ним так обошлись и почему вообще он оказался в психиатрическом отделении госпиталя. Да меня это и не интересовало. Мало ли что мог устроить офицер морской пехоты в те времена, чтобы вчистую уйти на гражданку.

- Зачем тебя к главному психиатру флота таскали? – полюбопытствовал взводный, кивая головой на кабинет, из которого я вышел к дожидавшемуся меня в коридоре прапорщику в надраенных до блеска сапогах.

Так я и узнал должность хозяина кабинета, к которому очень вежливо обращался полковник медслужбы. Кстати,  на слова главный психиатр оказался весьма скуп: общался с ним я не более пары минут. Причем о моих мемуарах, лежавших перед ним, он вспомнил только в самом конце нашего разговора, обозвав их антисоветским пасквилем. Особист, понял я, свой диагноз выдал, а флотский главпсих принял его глупость, не вникая в суть написанного мной.

- Тебе 221-я статья уголовного кодекса известна? – взял меня с ходу в оборот хозяин кабинета.

- Нет! – честно признался я, начиная догадываться, для чего он мне назначил аудиенцию.

Дело в том, что параллельно с написанием книги, я в части проводил сеансы гипноза, пытаясь на практике проверить, можно ли словом воздействовать на человека. Проверил: можно. И не только словом - даже взглядом. Гипнотизером меня потом до конца службы называли.

Мои психологические, как я их называл, опыты стали известны нескольким офицерам. Отнеслись они к  ним с интересом. Но – не более. А майор Ястребов, начальник медсанчасти нашей части (таки зря, что я не стал писать стихи), которого все уважали за не сволочной характер, встретив меня однажды, по-дружески посоветовал: «Бросай это, до добра оно тебя не доведет».

Майор как в воду глядел. Аж до 221-й статьи Уголовного кодекса дело дошло, которую я, будь она неладна, на всю жизнь запомнил. Спроси меня среди ночи, и я отчеканю: «Статья 221 УК РСФСР в редакции 1960 года: «Незаконное врачевание. Занятие врачеванием как профессией лицом, не имеющим надлежащего медицинского образования, - наказывается исправительными работами на срок до двух лет».

Мне в неполные 19 лет только уголовной статьи не хватало! Хоть и с исправительными работами, а не реальным сроком.

Впрочем, «врачевание» - это совсем другая история из моей флотской биографии. К ней мы вернемся, но в другой раз. А пока ограничимся историей о моей первой книге, переданной для экспертного заключения главному психиатру флота.

Кстати, расстались мы с ним вполне мирно.

- Если хочешь статью схлопотать или оказаться за решеткой психбольницы, - очень доходчиво объяснил он мне ситуацию, - продолжай свои «опыты» и пиши дальше свои пасквили. Не хочешь, вставай на путь исправления. Стань образцом в службе. Ты же не глупый парень, на физическом факультете университета учился. И мысли излагать умеешь, - прихлопнув ладонью по моей рукописи, добавил хозяин кабинета, из чего я понял, что написанное мной он таки просматривал.

Уголовной статьи и психбольницы я категорически не желал и после команды «свободен» бодро шагнул в коридор, где меня ждал канолевый прапорщик и откуда, как мне увиделось, должен был начаться мой путь исправления.
*

Фотошутка от нейросетей, которым я сообщил, что являюсь автором 17 книг, не уточнив, правда, что все они существуют только в электронном формате