Безрук Игорь

АЛЁНА

 

Я наткнулся на это объявление случайно. Свежее, еще не истрепанное ветром, оно сразу привлекло мое внимание на сером фоне облупленной стены одного из домов. В нем говорилось, что школа № 27 ждет своих выпускников в первое воскресенье февраля. В этот день каждый год по традиции в школу заглядывали бывшие ученики. Тем, для кого подошедший год становился юбилейным, рассылали открытки. Получил такую пригласительную открытку и я. Оказалось, что прошло ни много ни мало – десять лет, как я расстался с родными стенами.

– Пойдешь? – спросила жена.

– Не знаю, – ответил. Десять лет – немалый срок, кто про нас помнит?

Всплыло на память мое восемнадцатилетие. Я семестр как отучился в институте, был горд и счастлив, а день встречи попал как раз в каникулярную неделю. Тогда очень хотелось поехать, узнать, кто где, как – в нас еще сохранилось школьное товарищество, мы продолжали считать себя неким сообществом закрытого типа со своими секретами, тайнами, мыслями и заботами. Мы еще жили друг другом.

Бросил всё, приехал. Были «охи» и «ахи», знакомый еще в школьные годы приевшийся ироничный юмор нашей классной дамы Александры Павловны, шутки и смех, и дорогие сердцу воспоминания, особенно о разного рода проделках  и шалостях. И всё же тогда, кого хотел, я не встретил. Она не приехала – училась где-то в Киеве и, наверное, не смогла вырваться. Теперь от прежнего стремления посетить школу мало что осталось, к тому же за последний год я почти всех перевидал, почти обо всех узнал; образы многих как-то потускнели во мне, и я даже не представлял, о чем мы станем говорить, о чем спрашивать друг друга.

Но жена настояла:

– Сходи все-таки: десять лет как-никак, разве не интересно?

В прошлом году на свой школьный юбилей загорелась. Взяла отгулы на десять дней, заранее заказала билеты и, прихватив с собой нашего сына Вадика, поехала к матери. Привезла оттуда целую кипу фотографий (когда только успели напечатать?), где они то на крыльце школы, то в классе, то в лесу. Неделю не утихала. Кто из подруг ни заглянет или ни позвонит: «Ой, я ж на встрече выпускников была!» – и давай по-новому, все уши прожужжала… Теперь мой черед.

– Ладно, – не стал возражать, – схожу.

Наступило воскресенье. Погода вроде неплохая: снежок, не вьюжит, – самый раз выйти на люди. Жена с утра суетится: брюки мне гладит, рубашку готовит.

– Не забудь поодеколониться, – говорит.

Я побрился, неброско оделся и, стоя перед зеркалом, нашел, что именно таким меня и должны помнить.

– Как будто ничего, – оценивающе смерив меня с головы до ног и поправив мохеровый шарф в горловине пальто, осталась довольна супруга.

– Тогда я пошел?

– Счастливо. – Она поцеловала меня в губы, и я, как новая копейка, пошел блистать по миру.

Переступив школьный порог, обнаружил, что на встречу собралась в основном молодежь. Наших, из двух параллельных классов, в вестибюле топталось от силы человек десять.

В первые минуты, разочаровавшись, хотел было уйти, но Паша Скворцов удержал меня:

– Иди отметься, там за столиком такие мадамы сидят!

Пашка и по сей день остался неунывающим парнем.

Тут в проеме двери появился Мишка Василенко. Он надел костюм-тройку, галстук и светил этим, наверное, с самого дома, так как его длиннополое, из добротного черного драпа пальто было нараспашку. На лице сияла неподдельная улыбка, и я подумал, что стоило бы самому научиться так улыбаться. Правда, сделать это будет чрезвычайно трудно, потому что улыбаться так может только непревзойденный оптимист, я же по натуре был страшным скептиком, и мне к лицу была, скорее, ироническая улыбка, чем безразмерный оскал Буратино.

– Пойдем, отметимся? – кивнул я в сторону прижатых друг к другу столов, за которыми важно восседали три или четыре розовощекие старшеклассницы.

– Может, сначала разденемся?

– Давай разденемся.

Мы сдали свою верхнюю одежду и шапки в гардероб, где дежурили школьники, и пошли отмечаться. Девчата за столами глазели на нас, как на доисторических ископаемых.

Одна из них спросила:

– Вы на десять? В каком классе учились? Где потом учились, работали?

Я взял у нее ручку.

– Давай сам напишу, долго объяснять.

Черкнул всё, что от меня хотели, и передал ручку Михаилу. Он тоже оставил свои данные и расписался.

– И здесь формализм!

Тут из-за угла вывернула Александра Павловна. Всё такая же шустрая.

– Здравствуйте, здравствуйте! – неслась, раскланиваясь налево и направо, на секунду хватая за руки одних, увлекая за собой других. Кивнула и нам.

– Сейчас начнется линейка. Собирайтесь, кучкуйтесь, – бросила на ходу и помчалась дальше.

– Что-то ей совсем не до нас, – сказал я с унынием в голосе.

– Да у неё ж кроме нас еще один выпуск. Прошлогодний.

– Тогда понятно.

Мы подошли к своим.

– О! – как всегда загудели, обмениваясь рукопожатиями. – Привет, привет! – девчонкам.

Построились. По одну сторону вдоль прохода школьники, по другую – выпускники. Как я и предполагал, народу собралось не густо, в основном – «годичники», почти все, как по списку, в полном составе. Они, как в прежние времена мы, шумно балагурили, смеялись, радостью своей заражая всех, кто находился поблизости. Наши же успели испытать «сладости» жизни и многие давно носили на себе их печать.

С того момента, как я переступил порог школы, подошли еще несколько человек. Ради интереса пересчитал всех наших. Получилось четырнадцать. Вместе со мной. Почти треть от общего количества тех прежних десятых «А» и «Б». Мне вдруг с горечью подумалось, что скоро вот так, понемногу, мы начнем недосчитываться тех, кто будет уходить из жизни. Вон как поседел Алексей Еременко – нет еще и тридцати. Наташка Ростовцева. Она и так, помнится, вечно сутулилась, теперь совсем согнулась, под глазами выступили мешки. Говорят, трудные были роды. Но есть, конечно, и пышущие здоровьем. Тот же Мишка Василенко. Саша Коновалов. Брюшко отпустил – выпирает из рубахи, того и гляди – вывалится. А Покатин такой и остался: высокомерный и чванливый. Стоит с какой-то девчонкой; наверное, с женой. Со своей половиной пожаловал и Ветлицкий Игорь. В школе его звали «мачтой» – худой, костлявый, длинный. Ничуть не изменился. В жены взял низенькую, едва до груди достает. Пришла и Карлова Ирина. Сейчас работает на свиноферме то ли директором, то ли зав. производством, – в общем, каким-то начальником. Марта Любимова. Тоже мало изменилась: те же ямочки на щеках, те же широко открытые любопытствующие глаза, короткая – под мальчика – стрижка.  Про нее почти ничего не знаю. Надо бы спросить. Рядом как всегда Ленка Кораблева. Про эту и говорить неохота: заносчива больно. Чуть дальше Алёна Шевелева, наша медалистка. Нас пятерых в тот выпуск занесли на Доску почета: Алёну, Карлову Ирину, Лену Семилестную, Жоржика Михальского и меня. На десятилетний юбилей из того состава явились трое. Жорж где-то на крейсере бороздит Средиземное море, Лена Семилестная, вероятно, и не собиралась приезжать – до неё теперь не одна сотня верст.

Алёна привлекала меня еще в школе, но я никогда не говорил с ней об этом. Быть может, из-за какого-то социального различия – все-таки отец её работал директором крупного автотранспортного предприятия. (Хотя в те времена – да и сейчас – я совсем не обращал внимания на всяческие авторитеты.) А может, из-за её гордости, которой она всегда разительно выделялась.

Примечал я её и потому, что Алена была высока, стройна и уверена в себе, – этакий приближающийся к классическому, но не совсем еще выраженный тип деловой женщины. И черты лица Алены обращали на себя внимание: прямой острый нос, скуластое, однако совсем не худощавое лицо, чуть прищуренные глаза (она носила очки), высокий покатый лоб. Во взгляде выражение значимости и решительности. Это меня привлекало в ней не менее всего прочего. В общем, Алена  относилась к тем женщинам, с которыми я мог найти общий язык.

Алёна тоже, видно, так считала. По крайней мере, в тех редких случаях, когда мы сталкивались, участвуя в каких-либо школьных мероприятиях, никогда не чурались один другого и даже, можно сказать, испытывали друг к другу чувство товарищества и уважения. К сожалению, оно не могло перерасти в крепкую дружбу, как я теперь нахожу, только из-за того, что мы учились в параллельных классах, встречались изредка, общались мало, да и я в ту пору был несколько застенчив. Впрочем, тогда я был влюблен в другую девчонку, и мои мысли в то время витали совсем в ином пространстве…

 

Раздалась музыка. Воздух, не колеблемый более голосами, замер и постепенно стал наполняться мелодичными знакомыми звуками. Ими начинались наши школьные понедельники. Теперь с их помощью учителя пытались вернуть нас в прошлое.

Взял  слово директор. За ним завуч. Потом говорили еще, кажется, школьники – все совершенно незнакомые нам, – обращаясь, вероятнее всего, тоже не к нам, а говоря так, вообще, потому что принято.

Мне стало скучно. Я повернулся к Яше Околотку и проболтал с ним о чем-то постороннем почти всю линейку. На нас пару раз шикнули, но не успокоили – мы ждали, когда наконец закончится нудный церемониал и мы действительно встретимся: сядем в каком-нибудь свободном классе, посмотрим друг на друга поближе, вспомним старые школьные проделки и вместе над ними добродушно посмеемся.

– Ты угадал, – толкнул я Василенко. – Лександре (так называли мы нашу классную даму) и впрямь не до нас.

Александра Павловна, немножко потоптавшись для приличия возле нашего допотопного скопища, уже переметнулась к своим недавним выпускникам. Мы остались с Маргаритой, классной бывшего 10-«А». С нею отправились и в свободный класс.

Расселись кто как. Маргарита за учительским столом, мы – по партам. Говорить вроде и есть о чем и вроде не о чем. Так, по крайней мере, мне казалось. Маргарита взяла инициативу в свои руки. Начала с первой парты: кто, что, где, как. Каждый отвечал по-разному: кто с важностью, кто подавленно. Я вообще отнекался: сказал, мол, всё хорошо, помаленьку, – сошло. В сущности, болтали просто так – и Маргарита, и почти все остальные понаслышке знали друг о друге многое: слухами земля полнится. А кто кого действительно интересовал, давно расспросили и успокоились: так же, как и у всех. На одной земле живем, одним воздухом дышим.

Про Алёну, правда, я мало чего знал, а спросить не решался. Тем любопытнее было послушать.

Алена не вставала, говорила с места. Как и раньше – скороговоркой, с воодушевлением. Я понял, что она по-прежнему уверена в себе. Передо мной сидела не девочка, а целеустремленная женщина, с давно и твердо сложившимися убеждениями. Я снова был ею очарован.

Алёна закончила с отличием медицинский институт, но дальше учиться не пошла – решила попрактиковаться, а аспирантуру закончить заочно. Как это было в её характере, и как всё это мне было близко и понятно.

С детских лет я ощущал себя романтиком, истово верящим, что очень желанная мечта обязательно сбудется, и всегда радовался, если находил тому какое-либо подтверждение у других. Так случилось и с Алёной. Её пример только лишний раз укрепил меня в сложившемся мнении.

– Давайте убежим отсюда, – неожиданно предложил Еременко, когда Маргарита оставила нас. – К черту эти танцы. На дворе такая погода – настоящая зима.

Все сразу зашумели. Предложение пришлось по душе каждому. Действительно, чего ради сидеть в четырех стенах, – айда на улицу!

– А может, ко мне? – предложила Марта Любимова. – Муж против не будет, детей я отвела к бабушке. Места хватит.

– Идея! – Загорелся Мишка Василенко. В предвкушении удачного финала стал потирать ладони. – Прежде заглянем к Семушкиной. Она недалеко, в «Универсаме» работает. Возьмем, что полагается в таких случаях.

– И тортик! Тортик! – наперебой заголосили девчонки.

– Вали! – метнул Василенко на стол свою шапку. – Кто сколько может. – И первым бросил в неё червонец. За ним посыпались синие, зеленые, красненькие. Все с задором и небывалой щедростью набивали мошну «гонца» – не каждый день встречаемся.

Тут всех перебил Сашка Коновалов:

– А я с собою взял. – И достал из-за пазухи поллитровку «Пшеничной».

– О-го! – зашумели все. – Эту раздавим прямо сейчас!

Быстро отыскали пару граненых стаканов и сразу наполнили. Нашлась и коробка конфет.

– За что пьем?

– За нас! За нас! – торжественно произнесла Алёна. И здесь не удержалась, приняла командование на себя. – Чтобы почаще так, чтобы не забывали друг друга, чтобы…

– Затараторила, – осадил её Еременко. – Ты нам так все тосты отобьешь.

Наконец-то у всех поднялось настроение.

О чем мы говорили, кого вспоминали потом, – не помню. Купили водки, вина для дам, закуски. Даже про заснеженные улицы забыли. Дружной гурьбой ввалились к Любимовым.

– Сережа, принимай гостей! – видно, всё было согласовано заранее.

Муж Марты, невысокого роста, кучерявый, похожий на цыгана, вышел к нам, расплылся в искренней улыбке, – и мы поняли: здесь нам  в самом деле рады.

– Ура! – как в прежние времена выкрикнул взбалмошный Василенко.

– Тише ты! – зашипели на него девчонки. – Чего орешь, как резаный?

– Праздник ведь.

Праздник. На самом деле, настоящий праздник. Шумный, веселый, желанный.

«А где мои семнадцать лет!» – запел Еременко. «На Большом Каретном!» – вторил ему Коновалов.

Запустили магнитофон. Еще красные от мороза, по-хозяйски засучив  рукава, девчата засуетились. Кто на кухне, кто в гостиной. Ребята столы сдвигают, стулья подносят, – спорится ладно. В считанные минуты накрыли, снедь разложили, расселись.

– Предлагаю за встречу! – подхватился неугомонный Василенко.

– За встречу! За встречу! – поддержали все, повскакали с мест и потянулись друг к другу бокалами. – За встречу!

За окном опустились сумерки. Метель стихла, снег ярко заблестел в свете уличного фонаря. Все уже достаточно набрались и разбрелись по облюбованным углам. Одна пара осталась сидеть за столом, о чем-то шушукаясь; другая, не обращая ни на кого внимания, топталась посреди гостиной под тихую мелодию. Компания курильщиков заполонила кухню, кто-то громыхал в ванной, кто-то, выпив, по привычке уткнулся в телевизор. Я стоял у окна в спальне и смотрел на улицу. Сюда то и дело доносились отрывистый смех и бойкий говор Алёны. Быть может, я просто старался уловить его, потому что сегодня, не знаю даже отчего, приятно было слышать ее смех и голос. И когда меня отвлекла от случайных размышлений неторопливая, соответствующая моему настроению мелодия, я, не задумываясь, оторвал Алёну от подруг и увел из кухни.

Алена даже обрадовалась.

– Уж думала, что мне так и не удастся потанцевать, – доверительно сообщила она, на что я искренне ответил, что такое  вряд ли случится, если мы еще когда-нибудь окажемся на одной вечеринке.

– Ты же знаешь, – признался я честно, – что ты мне нравилась еще в школе.

– Серьезно? – не скрывая удивления, подняла глаза Алена.

– Вполне, –  ответил я, польщенный её вниманием.

– Тогда поверь и мне на слово, – сказала она, взяв меня мягко за руку, – я ведь тоже тебя выделяла из всех. И вовсе не потому, что мы были успевающими. Просто в тебе что-то было.

– В ту пору?

– Ну, и сейчас… Наверное.

Я улыбнулся этому «наверное». Она не обратила внимания, лишь сказала:

– Есть вещи, которые не всегда можно объяснить.

– Но я-то уж точно знаю, почему сейчас дрожат мои колени.

Алена захохотала.

– Не преувеличивай. Так можно далеко зайти. А мне ой как не хочется в очередной раз выслушивать банальное «я тебя люблю» или «бросаю свое сердце к вашим ногам».

– Да, банальнее и избитее, наверное, выражений нет.

– Вот и не повторяй их.

– Соригинальничать?

– Каким образом? Взять меня на руки и показать всем, какой ты болван, что хватил лишнего и теперь просто-напросто решил поупражняться в поднятии тяжестей?

– Боже, Алёна, как ты приземлена!

– Ах, мой милый Ромео, я всего-навсего практична и витать в облаках не собираюсь.

– Ты всегда так считала?

– Вероятно, с того самого момента, как опустилась на землю.

– Ты была влюблена?

– Я и сейчас люблю, но – увы – объект моих желаний недосягаем для меня так же, как для неподготовленного альпиниста Эверест.

– И кто он, твой избранник, если не секрет? – Я посмотрел на Алену в упор. Она потупилась, но все же ответила:

– К сожалению, он женат, к тому же почти вдвое старше меня.

– О! Скандальная история об ученице и её профессоре?

– Ты угадал, но только в сути. В остальном – бац! бац! – и мимо: он совершенно не знает о том, что я его обожаю.

– Как я тебя понял…

– Не издевайся. Я, может, еще никому никогда не рассказывала об этом.

– Тогда прими мои поздравления.

– Все смеешься? – Алена вдруг остановилась. – Музыка кончилась. Пойдем выпьем?

– С удовольствием.

Мы сели за стол. Я наполнил бокалы. Один протянул Алене.

– Выпьем за любовь.

Алена слегка скривила губы, и я заметил, что взгляд её потускнел.

– Как в плохом рассказе, – сказала она.

– Что? – не понял я.

– Говорю: как в плохом рассказе. Там всегда пьют за любовь, потому как более ничего на ум не идет.

– Ну почему? – не согласился я с ней. – Можно выпить, к примеру, за дружбу, или за верность, или…

– Выпьем просто. За этот вечер. За то, что мы есть и теперь снова вместе, как в старые добрые времена. Мы не так часто видимся.

Я согласился с ней.

Едва осушили бокалы, как Алёна поднялась и громко произнесла:

– Друзья! Друзья! Ну-ка хватит уединяться, слетайтесь сюда! Раз мы встретились и знаем наверняка, что больше в ближайшее время не увидимся…

– Отчего же! – попытались воспротестовать некоторые, но Алёну трудно было переубедить.

– Не перебивать! Знаете же, что не встретимся. Так вот: предлагаю наполнить бокалы и выпить. Выпить за воспоминания, за единственную нетленную радость нашего бытия! Нашу, если можно так сказать, сущность! – Алёна захихикала и легонько толкнула меня в плечо: – Видал, чё из меня посыпалось?

– А что, – поддержал её Василенко, но его одернули:

– Помолчи!

– Давайте выпьем!

Все согласились: воспоминания – единственное, чего сейчас желал вернуть каждый.

Потом снова взорвалась музыка. Посреди зала стало тесно. Мы задвигались в ритме невообразимого танца. Руки, ноги, плечи, бедра – все заходило и завелось. Кто-то стал отбивать такт, кто-то прищелкивать пальцами. Взлетали в воздух и тут же опадали длинные девичьи волосы, распадались хитромудрые женские прически, один за другим на диван и кресла летели толстые свитера, жаркие кофты, неповоротливые пиджаки и удушающие галстуки.

Алена разошлась вовсю: хлопала в ладоши, подзуживала неповоротливых, требовала прибавить громкости.

– Что за тихий сад! – возмущалась она, и все охотно исполняли маленькие капризы неудержимой бестии: оживленно подыгрывали ей в её головокружительных пируэтах, заражаясь неистовством и весельем.

Когда накатывались первые волны медленного танца, она, на удивление и к моей радости, отвергала всяческие притязания на свою персону и шла ко мне, с вызовом и удовольствием.

– Сегодня танцую только с Андреем: я обещала ему все танцы.

На что я только кивал головой, и моим соперникам ничего не оставалось, как, пожав плечами, ретироваться в поисках другой, свободной партнерши.

– Я польщен, – шептал ей на ухо, когда мы уединялись. – И все-таки жаль ребят – они такие славные.

– Но ты же хотел, чтобы в этот вечер я была только с тобой!

– Я и сейчас этого хочу.

– Так в чем дело?! – Алёна была в восторге от всего происходящего.

Через несколько секунд спросила:

– Ты, видно, страстный меломан?

Я рассмеялся:

– Просто люблю хорошую музыку, темпераментных женщин и отменное вино.

– Ты уже философствуешь.

– В обществе такой дамы не грех хоть чем-нибудь блеснуть. Хоть пустобайством.

– Фу! Как ты груб.

– Нисколько!

Я чувствовал себя счастливым. Что может быть лучше приятной беседы с милой твоему сердцу женщиной?

– Я хочу чаю, – вдруг сказала она, замерев. Потом громко, всем:

– Хочу чаю! Кто еще?!

– Мы! – закричали вслед все присутствующие.

– Хозяйка! Хозяйка! – тогда снова крикнула Алёна. – Гости желают чая!

Она оставила меня и скрылась на кухне, увлекая за собой еще нескольких девчат. Вскоре оттуда донеслись их звонкие голоса, задорный смех и звяканье посуды. Приближалось чаепитие.

Через пару минут Алёна появилась с тортом в руках, крутнулась с ним посреди зала, охотно принимая на свой счет одобрительные возгласы и рукоплескания, потом поставила огромный  поднос с тортом в центр стола и  доверительно шепнула мне:

– Будешь сидеть со мной, – и тут же стремительно унеслась обратно. Я только успел увидеть взметнувшийся подол её воздушной юбки.

Мы сидели рядом. Она всё время ухаживала за мной, властно подливая горячего чая и подкладывая самые аппетитные, с розочками, кусочки торта.

– Я все равно не ем, – говорила она. – Считай, это моя порция. Никто тебя не упрекнет.

Я не возражал – мне нравились и её внимание, и вкусный торт.

– Господи! – закричал вдруг Мишка Василенко. – У меня же осталась бутылка коньяка!

Все застыли, с удивлением посмотрев на Михаила, и через мгновение, перебивая друг друга, с неистовством объегоренных набросились на виновника. Как снег на голову посыпались недвусмысленные «ах ты…», «алкаш», «негодяй» и прочее, так что Михаилу даже пришлось заткнуть пальцами уши. Тем не менее, коньяк из дипломата извлекли, откупорили и разлили.

– Друзья! Друзья! – вновь поднялась Алёна и, слегка покачиваясь и заплетая языком, так как была уже достаточно пропитана алкоголем, произнесла:

– Друзья! Пусть скажет Андрей! Андрей, – повернулась ко мне, – давай!

Я замотал головой, отнекиваясь.

– Андрюша! – стала настаивать она. – Твое слово.

Её поддержали остальные.

– Ладно, Бог с вами.

Я взял бокал, откашлялся в кулак, дождался тишины. Я всегда говорил с трудом, но в этот раз попытался.

Сказал:

– Мы знаем друг друга давно. Кто с первого класса, кто чуть позже. Всякое довелось испытать, немало пережить. Одно скоро стерлось в сознании, другое отпечаталось на всю жизнь… – в общем, я нес банальности и перебирал в своем сердце наслаивание всяческих чувств, не смущаясь ни мелькающей тавтологии, ни избитости произносимых слов. Я видел, что глаза тех, кто на меня смотрел – а смотрели многие, – пылали огнем понимания и полного согласия, что заводило еще пуще и позволило на время забыть и волнение, и сбивчивость.

Алёна также слушала горячо и даже в каком-то порыве легонько сжала мою руку и не отпускала до самого конца моей глупой речи. Потом я снова увлек её танцевать, и она с нежностью ответила на мягкий поцелуй. Мы будто зазвучали в унисон…

 

Ветер ушел на покой. В слабом мерцании фонарей силуэты домов, беседок и деревьев на ярком, с блестками, фоне снега были резки и отчетливы. Тяжелыми белыми шапками покрылись ветви. Морозный воздух резал ноздри и приятно щекотал лицо.

Мы разбредались в разные стороны. Кто куда. Я провожал Алёну. Поддерживать её оказалось нелегко: она явно перебрала и теперь туманно представляла даже, куда мы идем и где теперь находимся.

Самостоятельно идти почти не могла – то и дело ее тошнило. Где-то у нее еще брезжило сознание, и оно, вероятно, подсказывало ей, что в таком виде домой возвращаться пока не следует.

Алена сказала:

– Погоди. Давай посидим. Сядем.

Я мягко усадил её на деревянную скамью у одного из подъездов дома, мимо которого мы проходили. Едва соприкоснувшись с опорой, Алена подалась вперед и, облокотясь о колени, обхватила себя руками.

– Как болит голова. Как болит голова, – стонала она, и мне стало ужасно неловко: по идее, на её месте должен был оказаться я.

– Ты знаешь, Андрюша, я ведь совершенно не пью. Совершенно.

Я не перебивал. Алена закашлялась, и её снова стошнило.

– Дорвалась, а, дорвалась! – Она слегка покачивалась корпусом вперед-назад, вперед-назад. – Если бы ты знал, как я устала от этих тварей, этих скотов, этих людишек…

Я ничего не понимал. Алёна, скорее всего, бредила. О чем она хотела сказать, можно было только догадываться, но заговорила она яростно, с удивительным негодованием и брезгливостью к тем, кого порицала. Мне стало страшно.

– Я ведь не просто вернулась в Зарайск, – разоткровенничалась Алена. – Ну что, скажи мне, тут делать? Дыра – дырой! Забытый Богом уголок. Большая деревня. – Она говорила, прерываясь, как бы обдумывая каждое слово. – Там у меня всё могло быть: аспирантура, муж, любимая работа. И всё вдруг разом рухнуло. Рухнуло, понимаешь?! Из-за него. Он и Сережку-то не хотел. Я на пятом была. Вот-вот рожать. Девки в такое время уже о пеленках думают, а я о нем, муженьке своем распрекрасном. Приду, бывало, к нему, сяду на диван, живот поглаживаю: смотри, мол, любуйся на свое будущее чадо, а он мне – мы, дескать, разные с тобой люди и будет лучше, если расстанемся. Так, сволочь, и сказал. Понимаешь, – так и сказал. Мне, будущей матери его ребенка! Я не стерпела, плюнула на всё, уехала. Владимир Иванович, мой руководитель, удерживал: не принимай спонтанных решений, что ты делаешь, да я, дура, тогда совсем сломалась, о другом думала: о сердце. Болело сильно, ныло.

Алёна замолчала, съежилась, как будто от мороза. Стала кутаться в пышный соболий воротник, продолжая раскачиваться. Я сидел рядом, ничего не говоря. Было понятно её состояние. Но, к сожалению, ни утешить ее, ни посочувствовать ей я не мог, – уж слишком неестественным, как думалось мне,  показался бы мой порыв.

Меж тем Алёна продолжала:

– Ну вот, приехала я сюда. Глушь, скверна, эти частые корявые акации, будто кто нарочно насадил их повсюду, чтобы досадить мне. А сколько всякого быдла, прут нещадно: то больничный им фиктивный сделай, то в санаторий отправь, то инвалидность оформи. А сами в большинстве своем здоровые, как быки. Матом кроют, когда отказываю, деньги суют, да забывают, что мне до лампочки их деньги, понимаешь, – до лампочки!

Она вздохнула тяжело.

– Один такой очень наглый ходил. Я, говорит, ящик шампанского выкачу, только инвалидность сделай. В открытую так говорит, по-хамски, не стесняясь ни медсестры, ни моего отношения ко всему. Ящик, видите ли, – и на коне. Дудки! Знаешь, как я его понесла? Как сидорову козу! Вон! – кричу, – чтобы духу твоего здесь не было! А он ухмылочку надменную состроил, взглянул на меня высокомерно, как петух на курицу с насеста, и говорит: «Что, мол, ломаешься, сука. Вы же все продаться готовы, купил бы кто!» Не выдержала – метнула в него графин с водой, да не попала. Учуял, видно, скользнул за дверь, сбежал, как мальчишка. Но каково мне?

Мимо нас протопал какой-то мужичок. Проскрипел по снегу. Взглянул мимоходом удивленно и прошагал, оставив нам тишину и мягкий отблеск ночных фонарей. Алёну снова стошнило.

– Ну и набралась. Давно такого не было. Ты, верно, думаешь обо мне черти что? Да так оно, скорее всего, и есть: я стала дрянью. Опустилась – дальше некуда. Возомнила о себе, теперь расплачиваюсь… Если бы ты видел, как смотрит на меня Рыжуха. Это я её так окрестила, нашу заведующую поликлиникой. Она волосы в какой-то цвет покрасила, а те стали рыжими. Даже не рыжими, а цвета меди, причем с зеленым оттенком, как патина. Но я всё равно её Рыжухою зову. Я ей будто кость в горле. Наслушалась, что я-де и в институте в первых была, и в областной клинике на практике обратила на себя внимание, и в аспирантуре обо мне неплохого мнения, – учёная, говорит. «Не все ж такие умные», – на совещании, и прямо в глаза, без всякого такта. Да у неё, видно, и нет его, этого чувства, и не было никогда. Я как-то в Киев в один из медицинских журналов статью написала, – опубликовали. Она мне все глаза проела. «Ты долго у нас не продержишься: нам такие умники ни к чему». Сказала без обиняков. И на том спасибо. Конечно, что её терапия: температура есть, температуры нет, ОРЗ, простуда – вжик! – диагноз готов. Так проще жить, удобнее. Где там душа, где стресс, где ритм жизни, – у неё одно: температура есть? нет? Отведенный под болезнь срок вышел – и всё. И каждый день: лишь бы потише, лишь бы до пенсии, а там гори всё синим пламенем!

Алёна прокашлялась.

– Дак не то заедает. Бог с ним. Угнетает одно: страшно. Страшно, что постепенно и сама нехотя втягиваешься в это болото. Не хочешь, не желаешь, а скатываешься, день за днем опускаешься на дно, день за днем... Вначале я еще как-то боролась с этим: выписывала специальные журналы, покупала литературу, лечила, основываясь на вычитанном, но постепенно и это стремление угасло, будто я начала заражаться теми бациллами пустознайства, формализма, отчуждения от своего назначения и звания. Если раньше мне становилось приятно от того, что я верно устанавливала диагноз, то впоследствии, со временем, мне и это стало безразлично, и я уже начала ловить себя на том, что выписываю рецепт по инерции: если ОРЗ, то эритромицин и прочее; если давление – что-нибудь вроде допегита, – короче, стала обыкновенной формалисткой, которой все равно, выздоровеет больной или вернется через месяц. Его судьба и здоровье всё меньше меня интересуют. Как я еще живу, удивляюсь. Замкнулась, без подруг, без человека, способного меня понять. Оставила всё там, в Луганске. Сейчас, наверное, меня вряд ли кто узнает из моих сокурсников, – я стала не в меру раздражительной, нервной, равнодушной ко всему: к музыке и живописи, к литературе и театру. Стала вязать. Это занятие теперь, на удивление, как ничто другое меня успокаивает. Вяжу с каждым днем все больше и чаще, просто оттого, что мне надо уйти от себя. Вяжу и, как жена Одиссея в ожидании мужа, распускаю. А ведь это страшно. Никогда не задумывался, как иногда бывает страшно? Страшно за свою дальнейшую жизнь и существование. Я родила, но сын мне будто не родной. Порою смотрю на него и не понимаю: мой или не мой. Он тихо возится в углу, строит пирамиды из кубиков, – а меня будто нет здесь, будто я не с ним, будто далеко отсюда, в каком-то небытие. В каком, – одна мама, кажется, знает. Возьмет меня за руку и тихо скажет: «Алёна, тебе, говорит, уехать надо. Возвращайся в Луганск. Здесь, говорит, тебе не жизнь». Не жизнь, понимаешь?! Она будто почувствовала, будто распознала и сказала мне о том, в чем я сама себе боялась признаться. Но она ведь мама, это её шестое чувство. У меня, к сожалению, его нет. Я нерешительна и труслива. На людях тверда, а дома – раскисшая масса. Вот с тобой сейчас разоткровенничалась, а до этого – ни одна душа не слышала моих признаний. Я, наверное, просто рохля, такая слабая: устала безответно любить, безрезультатно бороться, бесцельно жить. Мне не на кого опереться, некому довериться, некому открыться. Меня ненавидят окружающие, недолюбливают знакомые. Ты заметил, как смотрела на меня Карлова? Она и в школе мне завидовала. Моим нарядам, украшениям, вкусу. Да и теперь, став директором какого-то свинарника, не утратила этого чувства: видел, как блеснули её глаза, окидывая взглядом мое пальто; как залебезила она, здороваясь со мной, – хохма! А мне, думаешь, приятно? Это же унижение, настоящее унижение, и она унижается, бесится, выходит из себя. Как же: Алёна Маркова снова одета лучше её, и серьги у неё в ушах, и перстень на руке из чистого малахита, неподдельного природного малахита, – не мерзко ли? Мерзко и стыдно!

Алёна низко склонилась к земле, и я испугался, что с головы её спадет шапка. Я придержал её.

– А, оставь. – Она сняла шапку и положила рядом с собой на скамью.

– Ты простудишься, – прошептал я.

– Ерунда! Ты доведешь меня домой?

– Само собой. Разве тебя бросишь?

Алёна слегка тряхнула головой и, казалось, позабыла обо мне. Я не знал, как поступить. Минуты нашей душевной близости незаметно прошли, и мне вовсе не хотелось сейчас ни обнимать её, ни целовать. Горькая жалость охватила сердце. Я укутал Алену в мех, надел ей на голову шапку и тоже замолчал.

Через несколько минут поднялся и потянул её за рукав:

– Пойдем домой, уже поздно.

– Что? – никак не могла прийти в себя Алена.

– Я говорю, пойдем домой, поздно.

– Домой, домой. Пойдем домой, – не стала упираться она.

Я помог ей подняться, застегнул распахнутое пальто, поправил мохеровый шарф, охватывающий тонкую шею. Мне стало так легко на душе, как будто я ей в чем-то сильно помог.

– Ты за мной ухаживаешь, правда? – слабо улыбнулась Алена.

– Ухаживаю, ухаживаю. Я же не хочу, чтобы твоя мама потом меня укоряла.

– Она не будет тебя укорять. Она вообще меня никогда не ругает.

– И всё-таки.

Я взял Алену под локоть:

– Идем.

– Идем.

Пошли.

– Ты хоть помнишь, где живешь? – спросил я чуть погодя.

– Сейчас, постой. – Остановились. Алена осмотрелась:

– Где это мы?

– На Суворова.

– Ага, значит, сюда, – указала направление рукой.

Пошли дальше. Пройдя несколько шагов, снова остановились. Алена недоуменно посмотрела на меня:

– Слушай, а что мы здесь с тобой делаем?

– Гуляем, – ответил я с ходу, понимая, что объяснять Алёне что-либо в теперешнем состоянии бессмысленно.

– А почему с тобой?

– А с кем?

– Я так поздно никогда не брожу. И холодно.

– Да, – согласился я с ней, – не тепло.

Алена замешкалась, обдумывая, вероятно, сказанное мной, потом махнула рукой и сказала:

– А хорошо гулять.

Я ничего не ответил, вел Алену неторопливо, опасаясь, что она упадет. Было скользко. Вскоре, к счастью, показался её дом.

– Мне на второй. Ты, пожалуйста, не подымайся. Вернее, поднимись, но, как только выйдет мама, спрячься.

Я не стал перечить, не стал уточнять, для чего нужны подобные ухищрения, выполнял всё, как просила: довел до квартиры, сказал «пока!» и спустился на площадку ниже.

– Здрасьте! – услышал спустя мгновение игривый голос Алёны и следом другой, несколько удивленный, вероятно, её мамы:

– Алёна, Боже, доченька, мы страшно переволновались. Как ты дошла? Кто тебя провожал?

– Один молодой человек.

Дверь захлопнулась. Я еще минуту постоял на лестничной площадке, прислушиваясь к шуму и возне в квартире Алёны и в конце концов решился уйти.

По дороге домой смеялся над собой и своими глупыми попытками сблизиться с Алёной. И хотя она была, как казалось мне, сегодня откровенна со мной как никогда, мы так и не стали близкими друзьями. Верилось, правда, что будь она не так сильно связана с другим миром, мы нашли бы друг в друге массу общего, нашего, понятного только мне и ей...

Ложась в постель, жена спросила:

– Ну, как прошел вечер?

– На удивление прекрасно, – ответил я.

Мне снился снег, фонари, Алёна.

Через несколько месяцев от одного из своих знакомых я узнал, что Алёна все-таки восстановилась в аспирантуре и уехала в Луганск.
Навсегда.

                               * * *


Чтобы оставить комментарий, необходимо зарегистрироваться
  • ВОПРОС к Нонне Зекс / временный коммент
    Дорогая Нонна,
    Вам отправлено письмо от редакции na E-mail яндекс.com, прошу ответить о получении.
    Успехов, VA

  • Советую посмотреть и послушать мнение Евгении Альбац о современной обстановке и атмосфере.
    Чувствуется, что она тяжело переживает убийство Алексея Навального, с которым была дружна,
    и не может простить властям их преступление. Смотрим по линку:
    https://www.youtube.com/watch?v=cJ5O1NEdkkc

  • Уважаемый Игорь, ваш рассказ у каждого вызывает свои эмоции и ассоциации, спасибо за него! Но главное, что героиня смогла вырваться из удушающей обстановки бесперспективного скучного городка. Но то было время до-перестроечное и тем более - довоенное. Сейчас же вся страна превратилась в тяжёлую бесперспективную провинцию и надо вырываться из РФ. Особенно сейчас, когда маразм крепчает с каждым днём, а после выборов власти начнут утюжить народ по полной. Так что - спасайся кто может. У меня такое же впечатление, как и у некоторых авторов, что страна летит под откос, тормоза отказали, и даже там наверху никто не знает, что надо делать. Или, как в старом анекдоте, когда пилот-новичок вошел в штопор по инструкции и читает "Как выйти из штопора- во 2 томе", которого нет на борту. Так что у многих состояние вопреки идиотскому оптимизму пропагандонов, как у Высоцкого - "Страшно, аж жуть"!

  • Есть такое латинское изречение: Dixi et animam levavi. - Сказал и душу облегчил.
    Ваш рассказ - это, как мне представляется, точное описание того, что называется сеансом наркопсихотерапии. Или наркопсихоанализа.
    Это, когда человек настолько замкнут в своих безысходных переживаниях и отгорожен психологически от внешнего мира, что пока он в ясном сознании, как-то пробиться к его душе невозможно.
    В медицине для этого применяют специальные препараты, а в вашем рассказе роль растормаживающего агента сыграл алкоголь. Это вполне реально. Плюс стрессовый фактор - встреча с одноклассниками.
    Далее последовала вербализация переживаний, осознание и решение проблемы.
    Вот прямо очень художественное описание клинического случая. Разве что лечебный сеанс оказался спонтанным.
    И такое в жизни бывает.
    Спасибо за полученное от вашего рассказа удовольствие.

    Комментарий последний раз редактировался в Среда, 20 Март 2024 - 13:43:31 Голод Аркадий
  • Спасибо, Аркадий за отзыв. Но, встречая человека интересной и необычайной судьбы, редко задумываешься о терминологии. Кольнет в сердце и выльется в рассказ. В вашем рассказе о лошади Нана не меньше психотерапии, возвращающей нас к исконному смыслу человеческого существования, в том числе и в вопросе свободы, которая дана человеку не обществом или государством, а свыше. "Каждый выбирает по себе..." С уважением, И.Б.

  • Рассказ о встрече одноклассников через 10 лет оставил у меня глубокие впечатления. Автор сумел передать атмосферу встречи, эмоции и воспоминания героев так ярко, что я словно сам оказался среди них. Описание различных характеров и изменений в жизни каждого из участников встречи было очень живым и правдивым. Я с удовольствием следил за развитием событий и интересовался судьбами героев.

    Особенно мне запомнились описания внешности и характера главной героини, Алены. Ее гордость и уверенность в себе, а также внутренний конфликт, который она скрывала за маской деловой женщины, вызвали у меня много эмоций и заставили задуматься о том, как часто мы скрываем свои истинные чувства от окружающих.

    В целом, рассказ о встрече одноклассников был очень трогательным и заставил задуматься о времени, о том, как мы меняемся, но сохраняем в себе что-то из прошлого. Я бы хотел узнать, как развиваются отношения между героями дальше, какие открытия им принесет эта встреча через 10 лет. В общем, рассказ оставил меня с мыслями и эмоциями, заставил задуматься о ценности дружбы и связей, которые мы создаем в течение жизни.
    С уважением, Юрий Тубольцев

  • Спасибо, Юрий. Тема хоть и не нова, но понятна всем, особенно тем, кто застал СССР. Вспомнились сразу отчего ранние романы Евгения Туинова, где взаимоотношения между бывшими одноклассниками выписаны очень ярко, но все равно у каждого свой опыт

  • Ваш рассказ, уважаемый Игорь, начался оптимистично и бодрячком, но потом ваш герой немного скис, прослушав не очень-то весёлую историю Алёны. Рассказ написан хорошим литературным языком, держит в напряжении - зарулят ли в койку встретившиеся после многолетней разлуки симпатизанты?! Читая его, вспомнил и свою встречу с одноклассниками после 10 лет выпуска, когда стал танцевать с моей прежней подружкой, закружил её и уронил на пол. При падении она шмякнулась головой о батарею, выскочила шишка. Я полез на балкон за снегом (приложить на висок) и чуть не упал с шестого этажа. Но всё-таки отделался лёгким испугом, а мой друг, встретившись со своей первой любовью, бросил жену с ребёнком и перекочевал к Наденьке. Такие дела бывают!
    Так что будьте осторожны с походами на подобные мероприятия!
    Н.Б.

  • Спасибо, Николай за внимание. Мне кажется, герой поостыл, потому что сам испытывал нечто подобное вокруг себя: непризнание и прочее. Алёна, впрочем, оказалась сильнее его, вырвалась из той удушающей атмосферы. Может, и он, следуя ее примеру, тоже уехал, но это уже другая история, не менее, наверное, интересная.

  • Уважаемый Игорь,
    Спасибо за интересный рассказ о том, как проходил вечер встречи одноклассников.
    Да, Алёна оказалась и впрямь незаурядной одарённой девушкой с амбициями, которая "устала безответно любить, безрезультатно бороться, бесцельно жить." В лице лит- героя она встретила человека, которому можно довериться и открыться.
    И можно порадоваться, что у Алёны хватило сил и решимости уехать из глубинки, где ей было трудно прижиться, и она смогла восстановиться в аспирантуре и начать новую жизнь.
    У каждого из нас были в жизни подобные вечера встреч и, разумеется, Ваш рассказ с хорошо описанными деталями оживит воспоминания каждого при его прочтении.
    Желаю успехов в творчестве и новых рассказов,
    В.А.

    Комментарий последний раз редактировался в Вторник, 19 Март 2024 - 22:18:41 Андерс Валерия
  • Валерия, спасибо за отзыв. не сомневаюсь, что у каждого из нас найдется масса подобных примеров. Но что самое удивительное, что и через десять, и через двадцать и -надцать лет, несмотря на заслуги и достижения в жизни для одноклассников Васька останется Васькой, Петька Балбес Петькой Балбесом за редкими исключениями. Феномен.

Последние поступления

Кто сейчас на сайте?

Шашков Андрей  

Посетители

  • Пользователей на сайте: 1
  • Пользователей не на сайте: 2,322
  • Гостей: 289