Михал Иваныч замолвит за меня слово и редактор, несмотря на то, что я тогда понятия не имел о журналистике, а в газете читал только последнюю страницу, где периодически печатали стихи и рассказы местных авторов и где дважды напечатали меня, распорядится, обращаясь ко мне: «Завтра выходи на работу». Завтрашним днем стало 28 сентября 1982 года.

Тогда и случился мой первый день работы в газете. И в журналистике. Ну, а материал Михал Иваныча я храню по простой причине: в нем повествуется о моей матери, операционной сестре фронтового медсанбата. Это как весточка из другого мира. Далекого-предалекого. Мира, в котором царили Добро и Любовь и в котором все были живы. Родные и дорогие мне люди, включая мою мать.  Процитирую начало материала: «Мне доставляет приятное удовольствие писать о человеке, с которым переплелись наши судьбы. Рассказ пойдет о Марии Васильевне Украинченко. Когда в довоенные годы Маша училась в Клинцовском медицинском техникуме – на Брянщине, мы, может быть, частенько с ней встречались, так как город Клинцы – моя родина, а в период войны мы вместе освобождали Прибалтику, закончив боевой путь в Германии. Даже боевые награды у нас почти одинаковые. И вот уже восемнадцатый год я знаю ее по Чугуевскому району Приморского края». Если из первого предложения выбросить лишнее слово – «приятное» (или заменить его словом «особое»), изложенное можно считать классическим началом газетной зарисовки о человеке.

А я спустя время о самом авторе написал. Немного, правда, – тридцать строчек. Дело в том, что во время войны фронтового корреспондента старшину Михаила Шатыро за тридцать строчек в армейской газеты наградили орденом Красной Звезды. Лично командующий армией вручил его, отвинтив орден со своего кителя. Собственной наградой наградил. Те тридцать строчек извещали о том, что гарнизон, считавшийся погибшим, продолжает сражаться. В этом убедился автор сообщения, пробравшись в гарнизон под огнем немцев. Командующий армией, прочитав газету, расчувствовался. Я тоже уложился в тридцать строчек. Специально. Михал Иваныч, прочитав газету, расчувствовался. Мне было приятно.

Каким случилось утро 28 сентября 1982 года – солнечным или не очень, не помню. Но хорошо помню, что оно было очень волнительным. Для меня. Особенно волновался я, открывая дверь, возле которой как раз и размещалась большая вывеска с названием газеты: «Кому…» и т. д. Потом я - в продолжение шести лет, буду легко открывать эту дверь и легко взбегать по лестнице на второй этаж, где и размещалась редакция (первый этаж занимала типография), но в тот день я почему-то оробел и поднимался по лестнице очень неспешно. При том, что робким себя я не считал и имел, несмотря на свои неполные 23 года, кое-какой жизненный опыт. Он складывался из двух курсов физического факультета университета, откуда меня – за неуспеваемость, благополучно отчислили, двух лет службы в морской пехоте, куда меня – за отменное здоровье, благополучно зачислили. Плюс - двух лет работы в леспромхозе, куда я пришел исключительно добровольно – чтобы заработать, и где очень скоро на какое-то время даже стал бригадиром, получив под свое начало десять мужиков с топорами. Работа была тяжелая, но за нее хорошо платили – до пятисот рублей. Для начала восьмидесятых годов это были приличные деньги. А максимальная сумма, заработанная мной в леспромхозе в течение одного месяца, составляла 605 рублей. Я не знал, на что их потратить. Помню, с первой получки купил себе фирменные вранглеры - самые жесткие джинсы, которые после стирки могли стоять и о которых я мечтал в студенчестве.  Ну, если не мечтал, то желал заполучить. Заплатил за них 180 рублей. Немалую сумму, если учесть, что младший научный сотрудник НИИ, кем после университета стал один мой хороший приятель - бывший сокурсник, получал 120 рублей.

Я к деньгам относился почти равнодушно и, приезжая в город к приятелю, покупал для встречи с ним в валютном магазине выпивку и закуску, разжившись предварительно валютой (так называемыми бонами) у тусовавшихся возле магазина фарцовщиков. Мой приятель – после того, как мы, наспех накрыв стол, опрокидывали по рюмке, рассказывал, что он очень доволен, связав свою судьбу с самым передовым направлением науки – микроэлектроникой, благодаря которой их институт скоро создаст искусственный интеллект. А потом, рюмки после четвертой, пожалуй, по секрету сообщал мне: все, что он делает у себя в НИИ и все, что делает весь его НИИ, - суета сует. И никакого искусственного интеллекта они не создадут по той причине, что управляют наукой бездари и приспособленцы, пресекающие любую инициативу. Или присваивающие ее, если она сулит материальную выгоду. «Приезжай ко мне, - зазывал я, - заработаешь денег на жизнь, а потом вернешься к своему микроэлектронному интеллекту». Приятель соглашался было, но, узнав, что, приехав ко мне, нужно будет работать физически, и работать много – в жару и в мороз, предлагал выпить еще по рюмке, после чего, тщательно прожевывая бутерброд с крабовым мясом, признавался: я этого не выдержу. И добавлял: а тебе завидую – ты сумел стать независимым. Материально независимым, что позволят быть всегда сытым, объяснял приятель, полагая, что это очень много значит в жизни.

Через два года работы в леспромхозе стала заканчиваться и моя выдержка. Тяжелый физический труд отупляет человека, превращает его в раба. Но государству рабы выгодны. Они бессловесны. А если рыб сыт, если вовремя накормлен, он глотку перегрызет любому, кто попытается освободить его от рабства. Когда я понял эти простые истины, я сбежал от мнимой независимости, о которой рассуждал мой приятель. И пошел искать счастья в газету – на зарплату, в три раза меньшую леспромхозовской.

Представляя меня редактору, Михал Иваныч попросит его: испытай, мол, парня, вдруг из него выйдет толк. Стихи, добавил он, у него получаются. Возразив на это, что ему нужен не поэт, а журналист, редактор таки согласился на предложение и меня зачислят в штат с испытательным сроком. Как начинающего летчика.

Что характерно, мой первый день в газете мог стать единственным днем пребывания в ней. И в журналистике. Дело в том, что редактор, санкционировавший накануне мой выход на работу, почти сразу же после общения со мной уехал в командировку по каким-то газетным надобностям. Меня поэтому в редакции назавтра никто не ждал – я там никому не нужен был. А, в связи с тем, что из журналистов я знал только Михал Иваныча, а в газете он много лет заведовал сельскохозяйственным отделом, я зашел к нему в кабинет.

Оказалось, что Михал Иваныч именно 28 сентября уходил на пенсию, поэтому был навеселе с утра. Однако моему приходу обрадовался и, посчитав, что я буду работать у него в отделе, сразу же выдал мне задание, записав его, как боевой приказ, на фирменном редакционном бланке. Рука у Михал Иваныча уже не совсем слушалась его, поэтому приказ о том, что мне нужно будет сделать немедленно, записывался достаточно долго. Тем не менее, в конце концов я таки получил его. Задание мне, начинающему журналисту, даже не журналисту, а парню с улицы, каким-то чудесным образом научившемуся рифмовать глаголы, вот какое выдал начинающий пенсионер – помню его дословно: «Почему на первом отделении совхоза «Долинный» снизились надои молока?» Сложив листок-приказ и сунув его в боковой карман пиджака, я взял под козырек и, щелкнув каблуками, отправился выполнять задание. Впрочем, под козырек я не брал и каблуками не щелкал. И задание выполнять не отправился, а… просто ушел домой. Мне было глубоко безразлично, почему на первом отделении совхоза стала иссякать молочная река. Я был страшно далек от сельского хозяйства с его проблемами. И я впервые – и единственный, между прочим, раз, пожалел, что связал свою жизнь с журналистикой. Что попытался связать свою жизнь с журналистикой. К слову, для меня и сегодня, по прошествии десятков  лет, задание Михал Иваныча было бы не простым. И, скорее всего, я бы его не стал выполнять.

Сначала я решил больше не появляться в редакции. Однако после недолгого размышления понял, что это будет выглядеть… ну, как бегство, как трусость. И утром следующего дня снова открыл дверь редакции и, легко взбежав по лестнице на второй этаж, столкнулся с редактором.

- А я тебя жду! – поздоровавшись, заявил он и повел меня к себе.

Оказывается, о выданном мне Михал Иванычем задании редактор знал и, махнув на него рукой, объявил, что, коль пришел я в газету с производства, работать буду в промышленном отделе. И, подытоживая разговор, редактор, задумавшись чуть, перевыдал мне первое редакционное задание:

- Напиши о своей бригаде. Но напиши так, чтобы это было интересно всем.

Еще по распоряжению шефа мне выдали ключ от кабинета, где я теперь, чтобы не ощущать себя беспризорником, мог работать. В кабинете имелось большое окно, а боком к нему примыкал стол с телефоном и портативной печатной машинкой, на которой я тогда не мог печатать даже одним пальцем. Кстати, в то время все печатные машинки были взяты на учет «органами». На каждой машинке – для передачи в КГБ, печатался короткий текст – с названием и годом ее выпуска, а также наименованием организации, за которой машинка числилась, и несколькими бессвязными фразами – с обязательным задействованием всех литер. Это были абракадабрные проверочные фразы, по которым легко устанавливалось - при необходимости, конечно, на какой конкретно машинке был отпечатан тот или иной текст. Скажем, листовка антисоветского содержания. Как по отпечаткам пальцев определялся человек, попавший в поле зрения гэбистов, так по этим фразам – по оттиску литер, определялся хозяин печатной машинки. Однажды такие фразы – после того, как освоил машинку, печатал и я.

Материал о бригаде у меня был готов очень скоро – в тот же день. Когда я принес его редактору, он сначала даже решил, что я пришел за подсказкой – что и как излагать, чтобы получилось интересно всем. Вычитывая же текст, шеф сделал несколько поправок, объяснив мне, что в журналистике принято имена писать перед фамилиями, а не так, как писал я – наоборот. В этом и заключались его поправки.

- Отдай машинистке, - распорядился редактор, закончив чтение. – Пойдет в номер.

Честно говоря, я не помню, очень ли уж обрадовался, увидев газету, где мой первый материал был опубликован на первой странице под дежурной рубрикой «Товарищ бригада». Вероятно, обрадовался, хотя наверняка не задумывался о том, что за долгие годы работы в журналистике, которые мне будут отведены, наберется таких публикаций на изрядное собрание сочинений. Не все они, конечно же, равноценные, но ни в одной из них я не кривил душой и не писал о том, что мне не нравилось. Просто не писал – под разными предлогами. Однако о сельском хозяйстве, в котором я вообще не разбирался (и не разбираюсь по сию пору) мне все же пришлось написать. Не о молоке, правда, а о сене: поезжай, попросил редактор, на сенокос в совхоз «Дружба – это было достаточно далеко от райцентра, и опиши свои впечатления. Это будет свежий взгляд.

Я поехал и описал уведенное примерно так: на сенокосе в совхозе «Дружба», пока стоят похожие дни и нужно, как говорят косари, быстро отстоговаться, работали… и дальше перечислил названия всех организаций, задействованных на стоговании – шефов, как их называли. Это как раз благодаря им сельское хозяйство в СССР еще хоть как-то барахталось, пытаясь хоть чем-то – в дополнение к всемирно известному пломбиру, накормить советских людей. Чего, впрочем, ему так и не удалось сделать. Последнее предложение моего материала было, если мне не изменяет память, таким: «Работники совхоза «Дружба» на сенокосе в совхозе «Дружба» замечены не были». И это была правда: сено косили, спеша отстоговаться в погожие дни, исключительно шефы.

Моим сенокосным впечатлениям в газете места не нашлось. Но редактор на мой материал ругался не очень. Ругался, но не очень.

К слову заметить, я был не кабинетным журналистом: с удовольствием – на автобусах и попутках, разъезжал по району, а он был большим – 12 тысяч квадратных километров. Для сравнения: Бельгия – это 30 тысяч квадратных километров, два с лишним, то есть, наших района. Меня потом, через шесть лет, перед отъездом из «Кому-нести-чего куда» в другой район, куда меня  назначат редактором газеты, знали в каждом селе. Переехав же в Запорожье и возобновив после недолгой паузы работу в газете, я продолжал ездить в командировки, встречаться с людьми. В Бельгии тоже побывал. И Германии, до которой в войну дошли моя мать,  фронтовая медсестра и Михал Иваныч, фронтовой корреспондент. А вообще, в моей жизни случились две командировки, благодаря которым я стал таким, каким есть: ироничным лириком, бесконечно влюбленным в жизнь. Обе эти командировки были продолжительностью в девять дней.

Из первой – в июле 1986 года, я, кроме цикла репортажей под общим названием «По Уссури» - тогда я с коллегой сплавлялся на плоту по главной реке Уссурийского края, привез жену, а из второй командировки, в Галицию, случившейся в январе 1996 года, привез к себе в Запорожье… Украину. Во Львове, Ивано-Франковске и Тернополе, где тогда побывал, я открыл ее для себя, влюбился в нее, принял ее сердцем. И она, я это почувствовал, приняла меня своим большим сердцем. Как сына. Как любимого сына, который долго-долго отсутствовал, но вернулся к матери. Это было счастье, это было сравнимо с обретением свободы: меня полюбила и всегда очень переживает за меня самая лучшая в мире женщина – моя Лариса, и за мной стоит, всегда очень переживая за меня, самая лучшая в мире страна – моя Украина.

А все начиналось с первого дня работы в газете где-то на краю света, на самом, как я обычно говорю в шутку, дальнем Дальнем Востоке.

*

            Это я за несколько месяцев до прихода в газету (1982 год, Приморский край)

                                                                                * * *