Кангин Артур

 

1.

Проходил мимо храма Христа Спасителя. Решил перекреститься. Вдруг это крещение вернет мне утраченную молодость, здоровье, силы, азарт сексуального охотника?

Осеняю себя широким крестом. Кланяюсь, чуть ли не до земли.

Меня же кто-то постукивает по спине.

Что такое?

Возмущенно оглядываюсь.

Молодой рыжий парень. Лет двадцать, не больше. Зеленые его глаза озорно сверкают. Утиный нос в конопушках.

— По пятницам не подаю! — огрызаюсь в ответ.

— Здравствуй, Юра Козлов! — говорит наглец. — Салют, плейбою! Неужели не узнаешь?

— Не имею чести! Идите лесом!

— Юра, я же твой давний приятель, Прохор Шляпников.

Я так и обмер.

Действительно, Шляпников. Только не он сам, а его, скажем, сын или даже внук.

Опознал я его по золотому зубу, солнцем горящему в верхней челюсти, справа, сразу за резцом.

— Да как же это может быть? — шепчу я. — Мы же с тобой ровесники? Почти пенсионеры?

— А вот так! — мажорно хохочет Шляпников. — Я, брат Юрбас, вернул себе молодость.

— Бред!

— Погоди… Молодостью меня одарил магический старичок, Филипп Филиппович, из Валдая.

— Филипп Филиппович? Хирург Булгакова?

— О чем ты? Дед — бывший истопник котельной районной больницы.

— Голова кругом! Расскажи все по порядку.

 

2.

Абонировали мы с Прохором столик в ближайшем «Кофе-Хаусе». Взяли огнедышащую пиццу, жареную барабульку.

— Не томи, давай к делу! — прошу я.

— Филипыч зимой и летом ходит в разноцветных валенках. Один — красный, другой — синий.

— Какие, блин, валенки… — морщусь.

— Может, в этих валенках его и сила. Он ведь гуру. С помощью шести примитивных физических упражнений поворачивает реку Времени вспять.

Я с хрустом жую усатую барабульку, пронзаю взглядом собеседника. Тот даже ежится:

— Начну с главного. После месяца в Валдае у меня исчезла седина. Подтянулись живот и лицо. Начисто исчезли брыла! Выросли, как у акулы, выпавшие зубы.

— Врешь! Вон золотой клык остался!

— Это фикса. Обманка. Фальшак. Коронку оставил, дабы друзья могли опознать меня.

— Допустим. Но насколько я слышал о тебе, ты был под судом. Писали, мол, твой фонд «Непорочная радуга» гнилую провизию поставлял сиротским приютам.

— Было, да сплыло! После 75-летия победы во второй Мировой меня амнистировали. Отпустили восвояси прямо в зале суда. Детским питанием я больше не занимаюсь.

— А чем же, если не секрет?

— Теперь у меня финансовый холдинг «Луч надежды». Поставляю куриные консервы старческим приютам.

— Без червей и плесени?

— Клянусь! Юрик, я стал другим человеком. А как ты? Видок у тебя неважнецкий. Будто покойник. Все шляешься по сексуально озабоченным женщинам?

— Нет, дорогой! Ушел я из большого секса. Геморрой, тремор, почти слабоумие. Какие тут бабы?!

— Жаль…

 3.

После судьбоносного разговора с Прохором, чем чёрт не шутит, мотнул я на Валдай.

Иду по набережной озера.

Ах, как же здесь хорошо!
Пахнет влагой, водорослями, едким куриным помётом.

Время в этом городишке застыло, как муха в янтаре, еще со времен царя Гороха.

Пред моими ногами пробегают гогочущие стада длинношеих гусей. Петух с малиновым гребнем взлетел на забор, с надрывом приветствовал утро. С мостков пацанята удят окуньков. Озеро раскинуто широко, вольно. Где-то там, на горизонте, острова, поросшие сосняком. Канареечно горят на солнце маковки Иверского монастыря. С гулкой внушительностью ударил колокол.

Нашел я дом провинциального гуру. Огромный, жуткий серый домина, обшитый столетними досками.

Стучу в калитку. Никто не открывает. Дергаю дверь. Не заперта! Вхожу во двор и слышу песню из «Семнадцати мгновений весны». Мгновения, мгновения, мгновения… Какой-то старческий нагловатый голос.

Иду на звук.

Вижу деда. Действительно, в разноцветных валенках. Один красный, другой синий. Хотя на улице июль. Жара.

— За розами пришли? — спрашивает.

Он секатором обрезал алый ароматный куст.

— Гм-гм… Я от Прохора Шляпникова.

— Не знаю такого.

— Для него вы повернули вспять реку Времени.

 4.

Ступаем в затхлую домину, устланную полуистлевшими циновками.

В прихожей, рядом с уборной, стоит метровый бронзовый павлин с раззявленным клювом.

Приметив мое изумление, Филипп Филиппович откидывает павлину черепок, он на шарнирах.

— Для добровольных пожертвований, — объясняет дед. — Деньги за сеансы «Око возрождения» я не беру. Принцип!

— И много дают?

— Прохор Шляпников, например, бросил от души. Солидный человек! Птица высокого полета!

— Он под судом был.

— Сейчас почти вся страна под судом. Какая разница!

Я осторожно погладил бронзовую шею павлина. Вся в каких-то узорах. Кажется, заповедные индусские письмена. Хотя кто его знает… Может, иврит. Или монгольская вязь.

— Откуда птица?

— Приобрел в Бомбее, на блошином рынке. Ну, что вы застыли? Вперед!

— Именно там вы овладели магической практикой?

— Осторожнее, здесь низко, головой о косяк не ударьтесь. Практика моя из одного затерянного в джунглях монастыря Тибета.

Ныряем в комнату с русской печью.

Филипп Филиппович открывает поддувало.

— Помилуйте! — вскричал я. — Июль на дворе!

— Я всегда зябну… — щурится дед из-под лохматых бровей. — Поэтому зимой и летом в валенках. У меня что-то с костями. Или с сосудами. Возраст! Старость — не радость, не так ли?

— Возвращаете россиянам вторую молодость, а сами…

— Как водится, сапожник без сапог! — дружелюбно смеется старичок, чиркает спичкой. — Так что же, мы сразу приступим к практике? Или немного теории?

— Я человек с высшим образованием. Для меня важен абстрактный базис.

— Извольте. Для разгона вербальность.

 

5.

Филипп Филиппович враскоряку сел на некрашеный табурет, сунул руку в валенок, почесал лодыжку.

— Значит, так… Скоро нефть да газ будут не нужны. Люди забудут о бензине, керосине и солярке.

— Откуда же энергия? — ахаю я.

— Гравитация! Её потаенная сила! Ньютон гравитацию открыл. Исаак, кажется. Да это и не важно.

— К чему вы клоните?

— Какой же вы тугодум! Всё просто!

«А старичок-то чоканутый!» — лихорадочно размышляю, сам же дипломатично спрашиваю:

— Конкретные примеры?

— Баба-Яга! Как она перемещается в своей лубяной ступке? Раскиньте мозгами. Гравитация!

— Какое отношение это имеет к вашему «Оку возрождения»?

— Ах, ну ее нафиг эту теорию! Давайте приступим к практике. Глубоко вздохните.

Я громко вздохнул. Тут же полез за носовым платком. Громко высморкнулся.

Дед энергично сощурился:

— О болезнях забудете. Ни кашля, ни ангины.

— Ну-ка, ну-ка… — внутренне подобрался я, не часто приходится иметь дело с сумасшедшими.

— Шесть раз присядьте с закрытыми глазами и со всей внутренней яростью вспоминайте молодость.

«Всего-то?!» — шалею.

 

6.

Филипп Филиппович заставил меня присесть шесть раз по шесть. Я представлял себя сопливым грудничком, озорным детсадовцем, сентиментальным школьником.

— Стоп, машина! — дед хлопнул в ладони. — Бегите к зеркалу. Ну?

Я таращился в мутное стекло древнего трюмо с резными деревянными башенками. Перемен не приметил. Та же одутловатость, те же черные круги под глазами. Отвратный фас, профиль того гаже. Хочется плюнуть. Сдержался.

Бормочу:

— Кажется, постарел.

— Не сразу Москва строилась! — ликует дед. — Время оно такое… Штука инерционная. Таперича бросьте в павлина добровольное пожертвование.

— За постарение могу дать только сто рублей… — кидаю в бронзового истукана жеваную ассигнацию.

— Экий жмот! — морщится старик. — Не верите мне? Думаете, развожу на бабки?

— Типа того… — я выбиваю из пачки «Кэмела» сигарету, вышагиваю на улицу, жадно затягиваюсь.

— Выплюньте! — орет Филипыч. — Во время моих сеансов ни табака, ни алкоголя, ни, упаси господи, похотливых баб.

— Одну сигарету я все-таки на прощание выкурю… — сладостно втягиваю дым во все легкие, пальцы мои, как перед дракой, трясутся.

— Ладно… — отходчиво разрешает эскулап, зорко глядит на мои ходящие ходуном руки. — Много таскались по девкам? Истрепали себя?

— Я — вулканолог. Отставной плейбой! Женщин познал больше, чем вы истоптали своих валенок.

— Врешь! Валенки я эти ношу уже лет сто. Или сто пятьдесят.

— Сколько ж вам?

— Кто его знает? Ступай… Надоел! Сними номер в гостинице «Дар Валдая». Завтра жду тебя ровно в десять ноль-ноль. Без опозданий.

 7.

В отеле, находящемся неподалеку от центра, я снял номер «люкс». Заказал устриц, миног, лангуста, шампанское «Абрау-Дюрсо», спаржу и седло молодого барашка.

Сижу, медитативно ем. Таращусь в окно на изрядно загаженного голубями каменного Ленина.

Тут в номер постучали.

Что такое? Никого не жду.

Открываю и вижу высокую молодую блондинку. В длинном холщовом платье. Искусанные комарами лодыжки виднеются из-под оного.

— Вы кто? — доглатываю устрицу.

— Луиза Патерсон! — протягивает крупную ладонь.

— Если вы проститутка, то мимо кассы.

— Дайте войти! Неужели я похожа на шлюху? Между прочим, за плечами у меня МГУ и Гарвард. О, вы тут устрицами балуетесь?! Какая гадость! Это же мусорщики океана. Вы не в курсе?

Оглядываю деву еще разок.

Нет, не похожа она на ночную бабочку. Рост опять же. Крепкая зазывная грудь под холщовым платьем. И этот пронзительный ястребиный взгляд голубых, точнее, васильковых глаз. Какая-то во всем облике чистота, заповедность.

— Так кто же вы? Зачем пожаловали? Позвонить шеф-повару? Что кушать будете?

— Мне свиные биточки. Клюквенный морс. Овощной с сыром салат. А кто я такая? Я отставная любовница Прохора Шляпникова. И… правнучка Филиппа Филипповича.

У меня просто подкосились ноги.

— Быть того не может! Как же вы узнали мою локацию?

— Слухами земля полнится. Узнала! У меня к вам есть небольшое, но крайне важное дело.

— Минуточку! Я позвоню на ресепшн. Вернее, на кухню.

 8.

Короче!

Она сама на меня набросилась. Не устоял. Я же не монах-пилигрим. Я же плейбой, вулканолог, хотя и в отставке.

Потом, после соития, она стояла у окна совершенно нагая.
Глядела на загаженного пометом Ильича. Курила тонкую дамскую пахитоску. Мой «Кэмел» не взяла. Хотя ведь все равно мне бросать. Не жалко.

— Секс, благодарю вас, был упоительный! — потянулся я в постели. Приветливо хрустнул пальцами левой ноги.

— Правда?! — Луиза Патерсон нежно пощекотала мне пахитоской пятку. — И давай-ка, перейдем на ты. После секса, согласись, выкать глупо.

— Охотно. Как же ты хороша! Повернись-ка… Какой изумительной лепки тело! А чистота линий? А хрупкая грация? Сколько же тебе годков?

— 72... Завтра стукнет.

Меня будто ужалила черная гадюка, я так и подлетел в постели.

— Быть того не может! Тебе и тридцати нет!

— Могу показать паспорт. Я ведь прошла курс «Око возрождения» у своего деда.

— Значит, это правда… — морщусь я.

— Юра, ты видал моего любовника Шляпникова? Он же помолодел? Отрицать не станешь?

— Мама дорогая! Я только что трахался со старушкой!

— Ты ведь тоже, уважаемый, не первой свежести. Секонд-хенд. БУ. Хотя и вполне ничего.

Подошла к столу, ковырнула вилкой устрицу.

— И как ты жрешь эту гнусь?

Я с хрустом потер седые виски:

— Ты говорила о каком-то дельце.

— Ага… Однако давай сейчас ляжем баинькать. Утро вечера мудреней. Так, кажется, говорят в русских народных сказках?

 9.

Завтра же, по дороге к серой домине Филипыча Луиза и поведала о своем деле.

Под ноги нам, то и дело шарахались помойные куры. Напал даже гусак, со злобным шипением вытянув длинную мускулистую шею.

А погода-то хороша! Живая прохлада июльского утра. За нежно сиреневым озером матово светятся головки Иверского монастыря. Направо и налево от него частокол хвойного леса. Природа! Божья благодать.

— Дело такое, Юрок… «Око возрождения» возвращает молодость и… стирает память.

— Ты о чем?

— Вот почему я зовусь Луизой Патерсон? Я же случайно в кладовке нашла свое свидетельство о рождении. Я Лиза Иванова.

— Какая ты странная…

— Дослушай! По паспорту же я, повторюсь, Луиза Патерсон. Т.е., была замужем за иностранцем. Кто он? Не помню! Знаешь, как жутко жить с меркнущей памятью. Тебя будто методично стирают ластиком. Файл за файлом.

— Ну, ты пока еще в сумерках, а не в кромешных потемках.

— Тебе все шутки шутить. Дурачок какой-то. Не обижайся! Вот и подумай, так ли тебе нужна эта вторая молодость. Намекни старикану, что я недовольна своей метаморфозой.

— Сама и скажи.

— Говорила. Не слышит. Гнет свое. Мол, источник страданий – наша память. Буддист хренов. Догматик.

— О муже своем, Патерсене, спрашивала?

— Молчит паразит. Темнила.

 

10.

Филипп Филипыч встретил нас у ворот. Опять же в разноцветных валенках, в пегой бороде, какой-то весь в своих до гениальности мутных мыслях.

— Отыскала-таки? Всё жалуешься мужикам на свою меркнущую память? — косится на Лизу.

— Ты же меня, дед, не слышишь.

— Так я у тебя не первый? — шалею.

— Глупыш! Мне 72 года. Как можешь ты быть первым?

Старик постучал красным валенком о синий:

— Вернемся к нашим баранам. Сегодня упражнения будут на свежем воздухе. Юрий, я попрошу тебя расколоть колуном шесть чурок. При этом с голографической ясностью представлять полет Бабы-Яги, в ее лубяной ступе.

— Зачем дрова летом? — судорожно облизываюсь. — Ах, да… Вы же мерзните.

— Молодец! Память у тебя, как у Артура Шопенгауэра. Пока еще…

— Хочу сохранить память.

— Вместо неё, сынок, получишь гораздо большее.

— Что?

— Это пока секрет. Т-с-с-с-с!

Руки мои пошли ходуном.

Филипп Филипычу это обстоятельство не пришлось по вкусу:

— У тебя не Альцгеймер ли? Эпилепсии не было?

— Мало ли от чего трясутся руки? Может быть, от горячей любви к Отечеству.

— Это ты спер из «Записных книжек» Венедикта Ерофеева.

— Мой любимый автор.

— Зря! Чувачок не смог овладеть энергией гравитации. Сколько я на него затратил времени и сил! Все впустую. Водяра сгубила.

 11.

Колю я дрова. Представляю Бабу-Ягу, в ее идиотской лубяной ступке. Неужель она и впрямь овладела потаенной энергией тяготения? Чушь какая-то!

Рядом Филипыч. Эротично скрестила обалденные ножки его внучка. На меня таращатся. Видимо, чего-то ждут. Мое чудесное преображение? Так ведь оно не случается сразу, вдруг. Я ведь делаю только второе из шести упражнений.

И тут появляется Прохор Шляпников. Но не тот, молодой рыжий парень с золотой фиксой. А тот, коего я знал последние годы, вороватый полустаричок, вечно находящийся под следствием.

— Салют, Луиза! — Прохор подмигивает отставной любовнице. — И ты здесь, Юрок? Таки послушал меня?

Я киваю.

— Прохор, мать твою так! — восклицает Филипыч. — Где же твоя вторая молодость?

Луиза щурится на Прохора:

— Чего ты так постарел?

— Сам не знаю. Вот и приехал к гуру, пусть объяснит. Должна же быть гарантия?

— Ничего не понимаю… — мрачнеет дед. — Как тебя угораздило вновь повернуть реку Времени вспять?

— Друзья мои! — хохочет Шляпников. — Я намеренно вернул себе вторую старость. Просто стал делать упражнения старика наоборот. От шестого упражнения к первому.

— Ну-ка, ну-ка? — балдеет Луиза.

— Умен, подлец! — дед достал «Беломор», жадно закурил, чуть не поджег свою клочковатую бороду — Я думал, никогда не допрешь. Недооценивал я Прохора Шляпникова.

— Значит, и я могу вернуть себе память? — бормочет Луиза. — Узнать, кто же такой этот пресловутый Патерсон? Был ли у меня с ним сексуальный контакт? Или это был муж пустой, номинальный?

 12.

Я же, как соляной столп, застыл с колуном в руках. Расколол только пять чурок. А нужно шесть.

Луиза юной козочкой подскакивает к Прохору, обнимает его, целует в колючую щеку:

— Лапа, сойдемся опять? Вспомним былое?

— Готова сойтись с дремучим старцем? — заливается Шляпников. — Не напрягайся! Упражнения можно делать как в ту, так и в другую сторону.

— Всё так просто? — нервозно облизнулась Луиза.

Я бросил на землю колун. Застыл в непонятке.

— Всё разгадал, подлец! — харкнул под ноги Прохора Филипп Филипыч.

И тут со стороны валдайского озера потянул гнилой злой сквознячок.

Мгновение!
И перед нами опустилась лубяная ступка. Да-да! С Бабой-Ягой.

Дамочка в холщовой хламиде, с прыщавой мордой. С поганой, понятно, метлой в руках.

— Филипыч! — взвизгнула гнусно. — Как ты посмел профанировать мою идею дуализма гравитации и времени?

— Так я же ничего… Разве это я? Деньги в павлина собираю. Хотя народ нынче пошел дюже жадный. Вон Юра Козлов дал жалкую сотку. Его, губошлепа, жаба душит.

Баба-Яга не стала возражать. Лишь дернула прыщавой щекой, метлой подцепила гуру за шиворот, шваркнула в ступу.

Взмыла со свистом под облака.
Остался позади лишь мерзостный, какой-то наркотический запах.

Я же вдруг почувствовал острую боль в челюсти. В том самом месте, где неделю назад дантист выдрал зуб.

Прохор, узнав о географии боли, усмехнулся:

— Все нормалек, старичок! Ты стал молодеть. Лезет новый зуб. Теперь ты вроде акулы. Всегда с зубами.

Я поднял колун, поставил на пенек шестую чурку.

— Прохор, шутки в сторону. Деда нет. Теперь ты будешь моим гуру.

                                                               *  *  *   


Чтобы оставить комментарий, необходимо зарегистрироваться
  • Сохранить молодость так или иначе стараются все. И уж конечно пофантазировать на тему её возврата тоже очень хочется. Вот только утраченная память не слишком ли большая плата?)))) Ведь вернуть молодость и утратить большую часть своей жизни, просто не помня родных и любимых, решиться далеко не каждый.
    Но, видно, Вашему герою нечего терять. Что ж пусть ему повезет)))

  • Спасибо, Марина! Рассказ шуточный, не всерьез. А у шутки свои измерения, и всё возможно!)))

  • Энергия Бабы-Яги - дьявольская, но всё работает! Хоть и в сказках народных живёт, но вечно! Избушка - вертится, ступа летает!
    При этом борьба добра и зла -- конкретная! Где белое, где чёрное -- всё ясно! В жизни эти цвета имеют всякие примеси, жизнь - скоротечна, а молодость -- ещё короче! Прохор Шляпников - как живая мечта! Нефть и газ не нужны, тело молодое, желания тоже! Но всё-таки природа - мудрая хозяйка! Для прогресса, благоприятных перемен нужны свежие силы, мысли, чувства! Луиза говорит старичку:
    - Вспомните былое? И таким былым пропитано всё новое существование героев.
    Баба-Яга со своей сказочной гравитацией - это тоже глубинное прошлое. Нужно ли это омоложение старого? Навряд ли.... Дайте дорогу молодым и получите счастливую старость!

    Комментарий последний раз редактировался в Суббота, 3 Окт 2020 - 11:35:45 Демидович Татьяна
  • Татьяна, спасибо за отличный комментарий! Подняли настроение! Сказку принято не уважать. Но ведь куда мы от нее денемся? Наша реальность насквозь сказочна. :):):)

  • Аркадий Гайдар "Горячий камень"

    Жил на селе одинокий старик. Был он слаб, плел корзины, подшивал валенки, сторожил от мальчишек колхозный сад и тем зарабатывал свой хлеб.

    Он пришел на село давно, издалека, но люди сразу поняли, что этот человек немало хватил горя. Был он хром, не по годам сед. От щеки его через губы пролег кривой рваный шрам. И поэтому, даже когда он улыбался, лицо его казалось печальным и суровым.

    Однажды мальчик Ивашка Кудряшкин полез в колхозный сад, чтобы набрать там яблок и тайно насытиться ими до отвала. Но, зацепив штаниной за гвоздь ограды, он свалился в колючий крыжовник, оцарапался, взвыл и тут же был сторожем схвачен.

    Конечно, старик мог бы стегануть Ивашку крапивой или, что еще хуже, отвести его в школу и рассказать там, как было дело.

    Но старик сжалился над Ивашкой. Руки у Ивашки были в ссадинах, позади, как овечий хвост, висел клок от штанины, а по красным щекам текли слезы.

    Молча вывел старик через калитку и отпустил перепуганного Ивашку восвояси, так и не дав ему ни одного тычка и даже не сказав вдогонку ни одного слова.

    От стыда и горя Ивашка забрел в лес, заблудился и попал на болото. Наконец он устал. Опустился на торчавший из мха голубой камень, но тотчас же с воплем подскочил, так как ему показалось, что он сел на лесную пчелу и она его через дыру штанов больно ужалила.

    Однако никакой пчелы на камне не было. Этот камень был, как уголь, горячий, и на плоской поверхности его проступали закрытые глиной буквы.

    Ясно, что камень был волшебный! — это Ивашка смекнул сразу. Он сбросил башмак и торопливо начал оббивать каблуком с надписей глину, чтобы поскорее узнать: что с этого камня может он взять для себя пользы и толку.

    И вот он прочел такую надпись:

    КТО СНЕСЕТ ЭТОТ КАМЕНЬ НА ГОРУ

    И ТАМ РАЗОБЬЕТ ЕГО НА ЧАСТИ,

    ТОТ ВЕРНЕТ СВОЮ МОЛОДОСТЬ

    И НАЧНЕТ ЖИТЬ СНАЧАЛА

    Ниже стояла печать, но не простая, круглая, как в сельсовете, и не такая, треугольником, как на талонах в кооперативе, а похитрее: два креста, три хвоста, дырка с палочкой и четыре запятые.

    Тут Ивашка Кудряшкин огорчился. Ему было всего восемь лет — девятый. И жить начинать сначала, то есть опять на второй год оставаться в первом классе, ему не хотелось вовсе.

    Вот если бы через этот камень, не уча заданных в школе уроков, можно было из первого класса перескакивать сразу в третий — это другое дело!

    Но всем и давно уже известно, что такого могущества даже у самых волшебных камней никогда не бывает.

    Проходя мимо сада, опечаленный Ивашка опять увидел старика, который, кашляя, часто останавливаясь и передыхая, нес ведро известки, а на плече держал палку с мочальной кистью.

    Тогда Ивашка, который был по натуре мальчиком добрым, подумал: «Вот идет человек, который очень свободно мог хлестнуть меня крапивой. Но он пожалел меня. Дай-ка теперь я его пожалею и верну ему молодость, чтобы он не кашлял, не хромал и не дышал так тяжко».

    Вот с какими хорошими мыслями подошел к старику благородный Ивашка и прямо объяснил ему, в чем дело. Старик сурово поблагодарил Ивашку, но уйти с караула на болото отказался, потому что были еще на свете такие люди, которые, очень просто, могли бы за это время колхозный сад от фруктов очистить.

    И старик приказал Ивашке, чтобы тот сам выволок камень из болота в гору. А он потом придет туда ненадолго и чем-нибудь скоренько по камню стукнет.

    Очень огорчил Ивашку такой поворот дела.

    Но рассердить старика отказом он не решился. На следующее утро, захватив крепкий мешок и холщовые рукавицы, чтобы не обжечь о камень руки, отправился Ивашка на болото.

    Измазавшись грязью и глиной, с трудам вытянул Ивашка камень из болота и, высунув язык, лег у подножия горы на сухую траву.

    «Вот! — думал он. — Теперь вкачу я камень на гору, придет хромой старик, разобьет камень, помолодеет и начнет жить сначала. Люди говорят, что хватил он немало горя. Он стар, одинок, избит, изранен и счастливой жизни, конечно, никогда не видел. А другие люди ее видели». На что он, Ивашка, молод, а и то уже три раза он такую жизнь видел. Это — когда он опаздывал на урок и совсем незнакомый шофер подвез его на блестящей легковой машине от конюшни колхозной до самой школы. Это — когда весной голыми руками он поймал в канаве большую щуку. И, наконец, когда дядя Митрофан взял его с собой в город на веселый праздник Первое мая.

    «Так пусть же и несчастный старик хорошую жизнь увидит», — великодушно решил Ивашка.

    Он встал и терпеливо потянул камень в гору.

    И вот перед закатом к измученному и продрогшему Ивашке, который, съежившись, сушил грязную, промокшую одежду возле горячего камня, пришел на гору старик.

    — Что же ты, дедушка, не принес ни молотка, ни топора, ни лома? — вскричал удивленный Ивашка. — Или ты надеешься разбить камень рукою?

    — Нет, Ивашка, — отвечал старик, — я не надеюсь разбить его рукой. Я совсем не буду разбивать камень, потому что я не хочу начинать жить сначала.

    Тут старик подошел к изумленному Ивашке, погладил его по голове. Ивашка почувствовал, что тяжелая ладонь старика вздрагивает.

    — Ты, конечно, думал, что я стар, хром, уродлив и несчастен, — говорил старик Ивашке — А на самом деле я самый счастливый человек на свете.

    Ударом бревна мне переломило ногу, — но это тогда, когда мы — еще неумело — валили заборы и строили баррикады, поднимали восстание против царя, которого ты видел только на картинке.

    Мне вышибли зубы, — но это тогда, когда, брошенные в тюрьмы, мы дружно пели революционные песни. Шашкой в бою мне рассекли лицо, — но это тогда, когда первые народные полки уже били и громили белую вражескую армию.

    На соломе, в низком холодном бараке метался я в бреду, больной тифом. И грозней смерти звучали надо мной слова о том, что наша страна в кольце и вражья сила нас одолевает. Но, очнувшись вместе с первым лучом вновь сверкнувшего солнца, узнавал я, что враг опять разбит и что мы опять наступаем.

    И, счастливые, с койки на койку протягивали мы друг другу костлявые руки и робко мечтали тогда о том, что пусть хоть не при нас, а после нас наша страна будет такой вот, как она сейчас, — могучей и великой. Это ли еще, глупый Ивашка, не счастье?! И на что мне иная жизнь? Другая молодость? Когда и моя прошла трудно, но ясно и честно!

    Тут старик замолчал, достал трубку и закурил.

    — Да, дедушка! — тихо сказал тогда Ивашка. — Но раз так, — то зачем же я старался и тащил этот камень в гору, когда он очень спокойно мог бы лежать на своем болоте?

    — Пусть лежит на виду, — сказал старик, — и ты посмотришь, Ивашка, что из этого будет.

    С тех пор прошло много лет, но камень тот тал и лежит на той горе неразбитым.

    И много около него народу побывало. Подойдут, посмотрят, подумают, качнут головой и идут восвояси.

    Был на той горе и я однажды. Что-то у меня была неспокойна совесть, плохое настроение. «А что, — думаю, — дай-ка я по камню стукну и начну жить сначала!»

    Однако постоял-постоял и вовремя одумался.

    «Э-э! — думаю, скажут, увидав меня помолодевшим, соседи. — Вот идет молодой дурак! Не сумел он, видно, одну жизнь прожить так, как надо, не разглядел своего счастья и теперь хочет то же начинать сначала».

    Скрутил я тогда табачную цигарку. Прикурил, чтобы не тратить спичек, от горячего камня И пошел прочь — своей дорогой.

  • Уважаемый Артур!
    Спасибо за Ваш рассказ на уикенд. Как всегда всё доходчиво и лаконично. Как говорится, за нашу жизнь.
    Вот Вы тут насчёт барабульки вскользь упомянули, а у меня аж слюнки потекли. Это не рыба, а сказка. Что-то типа морского пескаря. Однажды далеко от России, на адриатическом побережье я наблюдал, как один местный мужик ловил барабульку. Так вот он при мне натягал рыбы с ведро наверное. Она как бы небольшая, но и не маленькая. Он не успевал закидывать, и на два крючка вынимал сразу по две штучки. Решил я заказать в местном ресторане. Долго объяснял официантке, как должна выглядеть рыба в сыром виде. Она закивала головой и ушла на кухню. Минут через 20 притащила мне целое блюдо с этими барабудьками. Их еще зажарили до золотистого такого цвета, что чуть пальцы себе не откусил - такая вкусная эта барабулька. Хоть и название смешное.
    Желаю уважаемому автору творческих успехов, а заодно и приятного аппетита!
    Н.Б.

  • Благодарю, Николай! Разделяю Ваше пристрастие к барабульке! Рыбка обалденная. А усы гусарские.
    Творческого настроения,
    АК

  • Вадим Фолометов
    Про стереотипы
    Выпив водки две бутылки,
    Балалайку я найду.
    И, с медведем по сугробам,
    Прогуляться я пойду.

    Буду петь частушки матом
    И прохожим морды бить.
    А потом зайду к «матрешкам»,
    Про любовь поговорить.

    Скинув «ватники» на лавку,
    Телогрейку на крючок.
    Прямо в валенках и шапке,
    Я к красотке под бочок.

    «Разговор» недолго длится,
    Так, примерно, пять минут.
    А чего тянуть резину?
    Там уже другие ждут.

    Затянувшись «беломором»,
    На немытый плюнув пол.
    Одеваюсь я неспешно,
    Сам кошусь на грязный стол.

    Чуть початая бутылка,
    Носом чую – самогон.
    А за дверью минус сорок,
    Пригодится очень он.

    Так что, хвать его и деру,
    Слышу крики за спиной:
    «Эй! Ату! Держите вора!»
    Ног не чую под собой.

    Подоспел медведь тут кстати,
    Он ж в углу привязан был.
    Ну… мы, в общем, победили,
    Кто, за чем, пришел – забыл.

    Из горла махнув по двести,
    И, занюхав рукавом,
    (Это я, медведь то лапой),
    Мы под горку кувырком.

    Дальше помню очень смутно,
    Ну, так – это каждый раз.
    Танцевали мы в обнимку,
    Песни пели на заказ.

    Снова били мы кого-то,
    А потом пинали нас.
    Разгромили два киоска,
    И подбил мне кто-то глаз.

    Скоро драться надоело,
    А в киосках был «запас».
    Побратались, снова пели,
    Мод устроили показ.

    Тут опять все, как в тумане.
    Кто показывал и что?
    Помню лишь трусы с начесом
    И девчонок лет под сто.

    Утром глаз я открываю –
    Тот, второй, уже заплыл.
    И задача выплывает.
    Что я делал, где я был?

    Кто-то спит со мной в обнимку
    И воняет, как медведь.
    Он то здесь откуда взялся?
    И немного выпил ведь…

    И, вот так вот, каждый вечер –
    Задолбал стереотип!
    Балалайка, водка, девки…
    И медведь – вот это влип!
    С уважением, Юрий Тубольцев

    Комментарий последний раз редактировался в Пятница, 2 Окт 2020 - 21:29:45 Тубольцев Юрий
  • Уважаемый Артур,
    спасибо за необычную историю на Валдайском озере!
    Да, идея второй молодости занимает людей с древности. У Гёте доктор Фауст за неё душу продал.
    Но получить её за счет меркнущей памяти- когда её будто методично стирают ластиком, файл за файлом- не слишком ли большая цена? Хотя логичнее было бы при оживлении всех процессов и активизация памяти?
    С наилучшими пожеланиями,
    Валерия

  • Спасибо, Валерия! Поиски второй молодости продолжаются!

Последние поступления

Кто сейчас на сайте?

Аимин Алексей   Белаяр Сергей  

Посетители

  • Пользователей на сайте: 2
  • Пользователей не на сайте: 2,273
  • Гостей: 225