Имазин Илья

Об этой комнате рассказывал человек чудаковатый, снабжавший каждое своё неправдоподобное утверждение скороговоркой «честно-честно», за что и получил прозвище «Че-че». Если переставить буквы в слове «Ереван» получится «Венера». Заложен ли в этом какой-нибудь смысл? Че-че полагал, что, несомненно, заложен. Ведь неспроста Ереванской Венерой звали одну из тайных последовательниц мадам Блаватской, красу Южного теософского общества, скрывавшуюся от большевиков в столице Армении, где Че-че, по его словам, имел честь и счастье видеть её в уже совсем преклонном, перешагнувшем столетний рубеж возрасте. Че-че имел редкий талант – наделять жизненной силой химеры своего воображения. Попадавшие под его влияние действительно находили полустёртые следы пребывания на земле Ереванской Венеры, точнее, верили в то, что оставившая их легенда улетучилась за миг до появления любопытных.
Так вот Че-че, которому, возможно, покоя не давали прокопчённые лавры Эдгара По, утверждал, что в нашем городе, в старом доме на ничем не примечательной улице Перовской, где раньше, при Советах располагалась контора Энергосбыта, обитает комната-убийца. Комната эта поселилась в указанном доме давно, ещё до Октябрьской революции. Че-че впервые попал в неё году эдак в 1978-м или 79-м – хозяин пригласил его в качестве электрика, и он, не заметив тогда ничего подозрительного, сходу занялся починкой развесистой люстры. По его малодостоверным воспоминаниям, комната была вытянута в длину, как футляр для пишущих принадлежностей. Под высоким потолком по четырём углам прилепились растрескавшиеся купидоны. Ступня и щиколотка одного из них оказались опалены – некогда в комнате, пояснил хозяин, томился полуночник, коему чудилось, будто купидон – это зависший над его кроватью нетопырь, и бедняга не успокоился, пока не подпалил стеариновой свечой объект своего кошмара. Одна из досок пола была так расшатана, что дрожала под ногами. Под ней, гласило ещё одно предание, старый контрабандист устроил тайник, где прятал незаконные бриллианты, сапфиры, топазы. Когда его пришли арестовывать, он забаррикадировал дверь, подперев её шкафом, и принялся заглатывать сокровища. Поперхнулся и умер, не то от удушья, не то от сердечного приступа.
Но в смерти контрабандиста, уверял Че-че, комната не была повинна – его сгубили собственная алчность и неосторожность. Что же касается полуночника, боявшегося летучих мышей, то он находил весомые поводы ужасаться и в других пристанищах, а скончался в поезде, перевозившем его из Бреста в Тересполь. Хозяин комнаты, которому Че-че чинил люстру, тоже умер своей смертью – от перитонита. Хотя, согласитесь, весьма велик беллетристический соблазн представить, будто комната-хищница в приливе звериной ярости набросилась на него и растерзала с жутким рыком, подобно прирученным диким животным, внезапно кидающимся на своего любимого многолетнего дрессировщика! Ничего такого, однако же, не случилось.
Комната приобрела криминальную квалификацию и наисквернейшую репутацию совсем недавно, на излёте советского государства, в конце 1980-х. Тогда в неё вселился новый, совершенно сумасбродный жилец, ставший первой жертвой.
По версии, которой придерживался Че-че, комната обнаружила свои убийственные способности и склонности после того, как означенный жилец решился на серию психологических экспериментов в духе романа Жориса Гюисманса «Наоборот». Подобно герою этого романа дез Эссенту, загадочный господин, оказавшийся болезненным библиофилом и самонадеянным графоманом, решил придать комнате сходство с книгой, которую уже много лет кряду в упоении перечитывал. Он хотел в буквальном смысле жить внутри любимого произведения, в подобии его внешней материальной оболочки. С этой целью мастак-затейник и предпринял попытку обтянуть стены сафьяном, окрашенным кошенилью.
Но комната воспротивилась такому произволу упрямо и капризно, точно девочка-подросток, ни за что на свете не желающая облачаться в навязанный ей нелепый наряд. Она сбросила с себя продублённую козью кожу, ненавистно-ядовитый кармин и от отвращения к жильцу вдруг сделалась сырой, затхлой, покрылась побегами и потёками бледно-бирюзовой плесени. Стремясь отбить у экспериментатора всякую охоту к дальнейшему оригинальничанию, она стала дурнопахнущей и липкой. Вероятно, именно этот момент нашёл отражение в стихотворении одного нашего местного поэта, который как-то прознал о нём:

Комната, где все липкое. Комната,
В которой пол, стены и потолок какого-то
Странного цвета, с отливом золота.

Эта комната не терпит вторжения,
Вселения, посягательства на нее, продолжения
Прерванного знакомства, броуновского движения.

Комната, где липнет буквально все, например:
Подоконник, дверная ручка, да и сама дверь,
Комод, оба стула, стол, секретер.

У того, кому удастся войти в эту
Комнату, ботинки прилипнут к паркету,
А задница – к табурету.

Так и случилось с жильцом, но тот и не думал сдаваться. Он отважился выкрасить комнату – всю, от пола до потолка, включая даже стёкла окон в черный цвет. Поскольку кисти мгновенно прилипали ко всему, чего касались, приглашённые маляры орудовали пульверизаторами, балансируя на досках, которые положили на полу во избежание порчи обуви. Потребовалось немало усилий, чтобы потом отодрать эти доски и прокрасить оставшиеся под ними продолговатые проплешины.
Купидоны под потолком обратились в чернокрылых арапчат.
Комната чувствовала себя оплёванной. Она оскорбилась.
А настырный жилец пригласил художника-оформителя афиш и витрин и велел ему расписать входную дверь так, чтобы та походила на увеличенную копию обложки его любимой книги: с черными готическими литерами заглавия на ненавистном красном фоне. Надпись гласила: «Наоборот».

«Хорошо, – решила в сердце своём уязвлённая комната. – Пусть всё будет наоборот. Отныне во мне будут не жить, а, напротив, умирать». И в первые же сутки после перекраски она убила дерзкого новатора, словно чёрная мамба, внезапно и коварно. Он был задушен беспросветной ночной тьмой, которую издревле прозвали «матерью ужаса». Вскрытие установило наряду с асфиксией отравление парами ртути, однако источник испарения так и не обнаружился.

Следующий жилец первым делом выбелил потолок, вернув крылатым проказникам любви их гипсовую матовость, и наклеил белые обои с теснением – все в правдоподобно выпуклых, размером с прусака, кофейных зёрнах, тоже почему-то белых и оттого почти неразличимых (чтобы их разглядеть, нужно было всматриваться). На сей раз комната не противилась. Она сделалась изощрённей, вошла во вкус и терпеливо заманивала наивную добычу в ловушку. Точно хищная росянка, белолистная саррацения или венерина мухоловка. Комната наслаждалась ролью на вид целомудренной и желанной невесты, замыслившей хладнокровное убийство. Новый обитатель, как Пигмалион в Галатею, влюбился в её чистую снежную белизну. Он ласково касался стен, гладил их повлажневшей пухлой ладошкой, прижимался к нежной поверхности обоев раскрасневшейся щетинистой щекой и мурлыкал песенку, от которой волна блаженства пробегала по его спине от копчика до холки. Влюбленный наслаждался своим новым приютом, как ребёнок первым снегом на рождество или жених подвенечным платьем избранницы. Воздух его вытянутой кельи был чужд затхлости, радовал горной свежестью, вливался в лёгкие бодрящим холодком, побуждал дурачиться и куролесить. Жаль, что с комнатой нельзя поиграть в снежки! Жаль, что её нельзя везде носить с собой, словно запонку или платок, вывести в свет, как достойную восхищения половину. Но её, конечно, можно показать друзьям, ею можно похваляться, её ослепительной чистотой можно смело гордиться, как благосклонностью сногсшибательной блондинки из рекламного буклета или таблоида. Не только «в» комнате, но и «с» комнатой можно жить. Точно со сговорчивой любовницей. Никто не помешает облачиться в её белые покровы, как франт облачается в модный костюм, монарх – в мантию, а священник – в сутану.
Комната влюбила в себя жильца. Он не мыслил без неё жизни, боялся потерять, прошляпить… день и ночь упивался чудесным пристанищем, а под утро уснул, опьянённый, голый, разгорячённый, даже не укрывшись мохеровым одеялом… и спустя несколько часов тело его замёрзло, окоченело, будто он очутился на заснеженной вершине высокой горы, на перепутье ветров, где и предался сладостно сну вечному…
Комнате всё больше нравилось быть чьей-то любимой книгой, чьим-то затмением, чьей-то суженой; для святого Антония – искушением, для Хомы Брута – Виевой Свитой, для семейства американских обывателей – диким вельдом и для всех без разбору – смертоносной химерой.
Одного коммерсанта она уморила, превратившись в натопленную добела баньку, запертую снаружи злоумышленниками, а работника местного ботанического сада атаковала гулким полчищем гигантских бессмысленно агрессивных шершней. Актёра лёгкого жанра (пародиста) довела до погибели щекоткой в сообщничестве полной луны и при посредничестве целого театра теней – их отбрасывали тонкие длинные ветки растущего за окном дерева, что колыхалось всю ночь на ветру. Смутьяна-боксера нокаутировала до смерти, приняв облик почти двухметровой индийской белки…

Описанные, да и прочие злодеяния, как правило, совершались в густых сумерках или под плотным покровом ночного мрака, когда потенциальная жертва, не чуя затаившейся угрозы, клонилась ко сну или уже забывалась в объятьях Морфея. Этот идеальный для убийства момент довольно точно описал упомянутый нами поэт, правда, в несколько ином контексте в стихотворении «Жилец»:

Жилец засыпает – Светило померкло,
Устав освещать суету человека,
Прожившего в этих трущобах полвека.

Комната пощадила лишь известную писательницу, которая прожила в ней вполне благополучно несколько дней. Как они смогли поладить, – этого Че-че не знал, но уверял, что именно в комнате маститая романистка окончила свой новый бестселлер и поменяла его название: вместо «В аду благих намерений», как было задумано первоначально, на обложке изданной вскоре книги значилось «В саду благих намерений»…

Последней жертвой комнаты, если верить тому же Че-че, стал коллекционер антиквариата и русской живописи начала XX века Натан Зиммерман, однофамилец легендарного рок-гуру Боба Дилана.
Импозантный мужчина, на исходе пятого десятка пристрастившийся красить волосы хной, выщипывать брови и выстригать, точно садовник-дизайнер кусты, отливающую лукавой рыжиной бороду, он всё ещё взирал на мир и его, как простые, так и сложные вещи наивно-зелёными, всегда навыкате глазами.
Когда Зиммерман вошёл в комнату и плотно закрыл за собой многократно перекрашенную дверь, от стен отслоились и поплыли прямо на него облака какого-то красного сыпучего вещества, напоминавшего распылённый в воздухе молотый перец чили. Не успел он опомниться, как оказался окутан ими, словно женщина востока паранджой.
Так овладели обречённым навеянные комнатой грёзы, неотличимые от воспоминаний и фантазий его юности. Комната бормотала, обволакивая Натана разными голосами, и в одном из них узнавался его собственный. Жилец плавал в этой многоголосице, как плавает в вине пробка, которую протолкнули в бутылку…

«Если ты останешься с ним, я покончу с собой!»
И отправил горсть каких-то разноцветных таблеток в слюнявую пасть.
«Пойми, дорогой мой Натанчик, я не могу оставить его в таком бедственном состоянии! Это все равно, что бросить на произвол судьбы ребенка. Такого я никогда себе не прощу. Согласись, кто-то должен хотя бы попытаться вытащить его из этой катастрофы!»
«Дурак! Таблетки я тогда подержал под языком и выплюнул в первой же подворотне! Получился неплохой аттракцион для слабонервных!»
«Я потерял в один миг невесту и лучшего друга!»

Одним выстрелом не уложишь двух зайцев. Но один удар судьбы может лишить тебя сразу двух самых дорогих… кого? Кем они на самом деле приходились тебе и так ли дороги были твоему склонному обманываться сердцу? Считай, что освободился от балласта. Главное, твой воздушный шар по-прежнему парит в чистом лазурном небе среди овечьего стада белоснежных облачков!
До чего же всё вышло глупо. Он любил её? Он ненавидел её (потом)? Они оба любили джаз, рок-н-ролл, соул... Но разве увлечение музыкой способно сблизить надолго двух таких разных людей?
У Вадима имелись состоятельные родители. Капуста так и хрустела в карманах. С ним гулялось веселее…

Всем им было по 19-ть. Он мечтал, что, конечно, непростительно банально, стать рок-музыкантом. Просыпаясь посреди ночи, нащупывал какие-то аккорды – главные, подлинные, искренние. Струны капризничали, визжали, дребезжали. Он решил посвятить ей самую пронзительную песню, но из судорожного полуночного бренчания так ничего и не вышло.
Сосед яростно стучал молотком по батарее: откликаясь на творческий пароксизм Натана и вторя ему, тут же устраивал премьеру собственной незамысловатой минималистской сонаты. Повторял её на бис всё более остервенело. Затем, добавив ненормативную вокальную партию, стучал уже в дверь, которую (как рок-музыканты – электрогитары в конце чумового концерта) грозился разнести в щепы.
«Дженис великолепна, но иногда кажется, что так могла бы заливаться свинья, имей она исключительные вокальные данные…»
Свингующий Лондон прямо у него в комнате? Внебрачные дети Марихуаны и Кокаина, ЛСД и Героина со всех сторон обступили его. Лунно-бледные и землистого цвета лица, трясущиеся руки, конвульсии похоти, икота, рвота, и в нечленораздельном гуле пьяных возгласов отдельные внятные реплики музыкальных критиков, репортёров, наркодилеров и продюсеров, пасущих это звёздное стадо… Где-то рядом съёмочная группа «Blow up» во главе с мэтром – тот меланхолично осматривается.
Или Натан оказался в Нью-Йорке? Вокруг толпятся спалившие не один десяток гитар и прошедшие крещение на Вудстоке выродки дикого Запада? Разношёрстное сборище. Там, в глубине комнаты что-то бормочут бродяги дхармы, здесь, руку протяни – вянущие во цвете лет «цветы». Разброд и брожение послевоенного поколения. Девицы без церемоний обнажаются: маленькие кошачьи груди, мальчишечьи узкие попки, пшеничные влагалища. Спешно образованные бесстыдные парочки принимаются совокупляться и распадаются на исходе очередного скоротечного коитуса. Спириты обещают вызвать к полуночи дух Роберта Джонсона, продавшего душу Дьяволу в обмен на виртуозное мастерство блюза…
Или всё происходит в Танжере? Комната перенесла его в Марокко, обетованный психоделический рай?
А за окном не деревья раскачиваются в порывах ночного ветра, но бушует бескрайняя публика. Они ждут от него, по меньшей мере, прилюдной мастурбации, по большей – харакири. Играй, Натан! – завывают они. – Играй на разрыв аорты, играй не на струнах, на вскрытых венах! Ужасни нас!
Дрожь охватывает Натана. Он должен играть, но руки не знают, не помнят аккордов. Вначале десятиминутная композиция «На крыльях птицы Рух» с партией ситара… Он совершает смешные имитирующие гитарную игру движения, но не издаёт ни звука. Рок-король гол, певец нем… однако зал ошалело внимает его пантомиме. Все эти безумцы слышат то, чего не слышит он, своими пассами он вызывает у них коллективные слуховые галлюцинации, им того и надо.
Они уже не отпустят его ни на сорок пятой, ни на сотой, ни на тысяча первой песне – им нужна только гибель Натана, концерт окончится, когда менестрель умрёт. Тогда они набросятся и растерзают его тело, как ягнятники агнца, как титаны – Диониса, или – точно в рассказе Кортасара – менады-меломаны – Маэстро, и разбредутся в опустошении, пресыщении.
Он – их добыча.

В лунном свете одна за другой по толпе прокатываются волны, словно гонимые ветром по раздольному полю вереска…

Накануне её ухода к Вадиму Натан признался ей, что хотел бы петь голосом Джима Моррисона, а играть на гитаре не хуже Джими Хендрикса. Вместо инструмента он схватил швабру и с ней кружился по комнате и гримасничал, ничего тогда еще не зная о Клубе 27, членом которого ему в таком случае пришлось бы стать. О, нет, он не был готов расплачиваться за своё честолюбие жизнью...
А она, покатываясь со смеху при виде его уморительных гримас и судорог, принялась скандировать «Непослушную маму» Алана Милна, в которой фигурировал малолетний тезка и однофамилец их рок-кумира:

Джеймс Джеймс Моррисон Моррисон,
А попросту – маленький Джим
Смотрел за упрямой, рассеянной мамой
Лучше, чем мама за ним… –

– бормотала в ухо Натану коварная комната.

Распростёртое на полу мёртвое тело Натана Зиммермана обнаружил рабочий, занимавшийся покраской фасада и ближе к полудню проплывший мимо не занавешенного окна. Видевшие Натана днём раньше не сразу узнали бы его, так сильно он помолодел, сбросив, словно балласт, минимум лет двадцать, и так осунулся. Лицо его пламенело под налётом какой-то странной пыли, напоминавшей молотый красный перец. В руке он зажал эбонитовую пластинку, по всей видимости, плектр.

– Я решил испытать себя и сразиться с этой подлой комнатой! – подытожил рассказ Че-че. В облике выдумщика вдруг вспыхнуло что-то от авантюрного и бесстрашного команданте, как будто лишнее «че» отшелушилось от его прозвища, отщёлкнулось полупрозрачной чешуйкой.

Удалось ли ему победить комнату? Она одолела его? Или в яростной схватке они уничтожили друг друга? А быть может, комната покинула ветхий аварийный дом и пустилась в странствия по всему свету, и будет теперь скитаться вечно, как Агасфер, ненадолго поселяясь там, где её не ждут, где её преступления раскроются не сразу…

Май 1993

 


Чтобы оставить комментарий, необходимо зарегистрироваться
  • УВАЖАЕМЫЙ ИЛЬЯ, ПИШИТЕ СЛОЖНЫМ ТЯЖЁЛЫМ ЯЗЫКОМ, ТЕМ БОЛЕЕ ВАШ РАССКАЗ ИЗОБИЛУЕТ МИСТИЧЕСКИМИ ЭЛЕМЕНТАМИ И ОГРОМНЫМ КОЛИЧЕСТВОМ ИМЁН ПЕВЦОВ, МУЗЫКАНТОВ. ИСТОРИКОВ И Т. Д. БЕЗУСЛОВНО, ЧИТАТЕЛИ ВАШЕГО РАССКАЗА НЕ ПОХОЖИ ДРУГ НА ДРУГА И ИХ МНЕНИЯ РАЗНЯТСЯ. ЖЕЛАЮ ВАМ ДОБРА И И УДАЧИ В ТАКОМ НЕСТАНДАРТНОМ ТВОРЧЕСТВЕ.
    С ИСКРЕННИМ УВАЖЕНИЕМ - АРИША.

  • Добрый день, друзья!
    Спасибо всем за комментарии - они раскрывают разные аспекты "Комнаты".
    И идея "комнаты внутри меня", которую мне предстоит победить (Татьяна), и мистический, и социально-политический варианты прочтения близки и интересны мне. Соглашусь и с версией Николая: рассказ можно рассматривать и как совершенно абсурдистский (литература абсурда, кстати, сформировалась в ту же эпоху). Писал я интуитивно, не совсем понимая, о чем пишу. Мне было тогда 18.
    Помню, что увлекался учением Карла Густава Юнга, интересовался антропософией - у нас в городе появились тогда первые последователи Рудольфа Штайнера - педагоги вузов, ездившие в Швейцарию, к истокам. Время было плотное, насыщенное, мутноватое и тревожное. Теперь мне кажется, что в рассказе есть что-то от того самоощущения.
    Щедрого солнца и приятного летнего отдыха!
    Илья.

  • Уважаемый Илья!
    Спасибо за неожиданный рассказ, где "Свингующий Лондон" оказался в стенах загадочной квартиры!
    Вам удался образ таинственной комнаты, благодаря которой получилось преподнести обстановку музыкального мира семидесятых с безумными концертами, с одержимой публикой, с менестрелями,- игравшими не на струнах, а на вскрытых венах, игравшими "на разрыв аорты!" И если кто-то может Вас обвинить в подверженности влияниям Эдгара По или АндреяТарковского, то наполнение рассказа - целиком современное, вернее - дан тот обетованный психоделический транс и хадрок, который отлетел в прошлое вместе с молодостью и эпохой увлечения рок-культурой. Но в последние годы неожиданно опять пошла полоса увлечения мистикой, что связано, видимо, с нагнетанием нервозности в международной политике.
    С наилучшими пожеланиями!
    Валерия

    Комментарий последний раз редактировался в Воскресенье, 16 Июнь 2019 - 0:56:53 Андерс Валерия
  • Ну и какой же это мир, без мистики? Реальность глубоко иррациональна. Я подобные истории слышал дважды. То, что в одном месте считают мистикой, в другом становится научным знанием. Жизнь не возможна без мистики и иррационального. В больших дозах мистицизм приводит к безумию, в малых — к одичанию. Мистика – это невидимая подоплека видимых вещей. Она существует всегда! Пока есть загадки, человек будет их разгадывать, — это интересный процесс. Когда всё ясно, становится скучно. Ни одна сказка не заполнит пустоты в человеческой душе. Этот голод не утолит ни одно чудо. Но и великая мистификация мира, проходящая века, выживающая в войне вер и людей, питаемая незавершенностью души, — будет жить. Когда спариваются скепсис и томление, возникает мистика. Мистика существует всегда! Мистика окружает нас повсюду. Поскреби, поскреби, поскреби любого, самого утилитарного прагматика, самого ярого материалиста, и у него в башке окажется такая каша из мифологем, суеверий, мистики. Слово «мистика» пришло к нам из Античности. Тогда оно означало «тайна, которая скрыта от всех». Сегодня мистические знания ни для кого не секрет и люди погружаются в них с головой. И только одно до сих пор остаётся неизвестным: что ждёт смельчака за тёмным порогом потустороннего мира.
    С уважением, Юрий Тубольцев

  • Добрый вечер, Татьяна и Николай!
    Спасибо за комментарии - умный и остроумный, мне очень лестно, что вы откликаетесь на мои публикации.
    Татьяна, в "Комнате-убийце" обыгрывается символика алхимического процесса и прослеживаются три его стадии: нигредо (черная стадия), альбедо (белая) и рубедо (красная). Одна из целей Opus alchimicum - омоложение и достижение алхимиком бессмертия. С героем рассказа происходит нечто подобное: он заметно молодеет и обретает бессмертие - умирая, разумеется, в своем социальном качестве и приобщаясь к когорте кумиров своей юности - к Клубу 27. Комната возвращает его к юношеской мечте и ценой смерти эту мечту воплощает: он становится музыкантом и остается им в той виртуальной "вечности", куда до него уже отправились Джим Моррисон и Джими Хендрикс. А "Непослушная мама" Алана Милна - это, вероятно, девушка, которая ушла от героя нянчиться с его другом. Рассказ иронично обыгрывает характерное для той эпохи увлечение мистикой и рок-культурой. Есть, конечно, отсылка к "Вельду" Брэдбери и к "Сталкеру" Андрея Тарковского, так что в рассказе фигурирует комната исполнения желаний - ведь одно из глубинных желаний человека - умереть.
    Николай, Вы уже не первый раз меня приятно удивляете. Если бы я на Вашем месте прочел такую ерунду, как "Комната-убийца", я бы уже через секунду выкинул бы ее из головы и ничего не стал бы писать в комментариях - времени жалко. А Вы пишете, да так красноречиво, как будто вдохновляясь. Вы отождествляетесь и в воображении проживаете следом за мной творческий процесс, состоявшийся четверть века назад. Жаль, что я не могу поручить Вам написание моей автобиографии - вышло бы ярче и интереснее, чем у меня самого. Полагаю в результате такого взаимостимулирующего диалога на полях кто-то из нас обязательно получит какую-нибудь премию - хотя бы и Шнобелевскую. Один ревностный поклонник у меня уже есть - это Вы. Привет племянникам.

  • Уважаемый Илья!
    Спасибо за Ваш новый рассказ из прошлого века.
    Что-то в нём такое есть, а вот что - в этом разберутся потомки. Такое нужно выдержать как минимум лет 100, затем собрать "консилиум" крупных специалистов международного уровня и услышать от них заключение: что хотел сказать автор. Они будут долго совещаться, затем не менее долго писать рецензии каждый о своём и в итоге признают, что данное произведение есть шедевр мировой литературы. Потому, что все 12 специалистов сами такого видимо никогда не напишут, ведь каждый задастся вопросом - для чего?
    Но секрет своего произведения знает исключительно автор. Потому что он проснулся как-то пасмурным осенним утром; на службе его в этот день не ждали, а потребность к написанию в его молодом и страждущем теле была ежедневной; он принял ванну, выпил чашечку кофе, затем какао с чаем, затем 100 г и начал работать В день он писал 2-3 слова. Еще несколько лет редактировал и получилось то что мы имеем - оригинальный и безупречный рассказ про комнату страха.
    Вряд ли автор продолжает тренироваться в подобных произведениях, потому что это трудно - собрать на одном листе бумаги весь мир. Ну так на то она и молодость. Тогда было всё легко.
    Желаю уважаемому автору нескончаемой тропы поклонников. И желательно при жизни!
    Н.Б.

    Комментарий последний раз редактировался в Четверг, 13 Июнь 2019 - 22:11:06 Буторин Николай
  • Рассказ Ильи Имазина, на первый взгляд, мистический, - события происходят в одной комнате и неизбежно приводят к трагическому финалу. Разные люди, характеры, увлечения, привычки, а исход - один... Могло ли быть по-другому? Могло, если бы человек был бессмертным... Нет более тёмной и жуткой комнаты, чем душа человека... Со своими непростыми "комнатами" до сих пор носятся люди по свету. А дома ветшают, умирают, навсегда забирая с собой историю чей-то правды и лжи, беззаботности и беспечности.
    Конечно, можно верить в тёмную и светлую ауру, проклятие и мебель не по фэн-шую ( Правда, после очерка Аркадия Голода про Хреньландию уже не во что не поверишь:)), но победить зло в комнате можно было бы только победив в себе честолюбие, зависть и много других вредных привычек. Это сделать очень трудно на деле, легко на словах.
    Спасибо Имазину Илье за умный глубокий рассказ!

Последние поступления

Новостные рассылки

Кто сейчас на сайте?

Ейльман Леонид  

Посетители

  • Пользователей на сайте: 1
  • Пользователей не на сайте: 2,262
  • Гостей: 231