Шашков Андрей

Едва миновали таможню, Юрий погнал машину, как только позволяла дорога, — вынужденное бездействие утомляет, и чтобы преодолеть его последствия, сбросить путы усталости, тоски, а иногда отчаяния, порой надо просто перестать себя сдерживать. Ещё повезло с очередью, растянулась всего на пару часов, а то б жариться и жариться на солнцепёке.
На одной из ближайших бензоколонок — третьей или четвёртой от границы, — там, где, по разумению водителя, цены опустились до российских, встали на заправку: залили под завязку бак и канистры, должно хватить до Москвы. И всё б ничего, но запахло бензином — головная боль обеспечена. Впрочем, это мелочи.
Юрий с женой Анеттой направлялся в отпуск, к матери, а Стас, несколько дней проведший у них в Риге, домой.
Юрий в прошлом с одного со Стасом двора, но вот влюбился как-то, подпав под обаяние загадочных чужих манер и прибалтийского особого акцента, что сродни иностранному, да и женился — с тех пор ездит в родной город как в гости. Ждёт не дождётся каждого следующего раза; выкраивает отгулы, подгадывает маршруты командировок, если таковые случаются, а уж вырваться в отпуск хоть на недельку считает святым долгом. Не может русский человек без Родины: начинает хандрить, изведётся весь, истомится, исстрадается.

Бензоколонки попадались одна за другой, и цены падали. А лет пять назад, когда Юрий впервые самостоятельно отважился проделать тот же вояж, были проблемы с топливом. Рассказывал, однажды пришлось с километр толкать машину, под проливным дождём; промок, продрог, вымазался в грязи, — но как будто бы воспоминания навеяли ему что-то доброе. Частенько задерживается в памяти, что прежде доставляло волнения, хлопоты; так ведь тогда он ещё и в сторону отчего дома толкал.
Указатели мелькали знакомыми названиями: Себеж, Михайловское, Опочка… Вероятно, поэтому в мыслях у Стаса нет-нет да возникало романтическое «И влюблюсь до ноября».
«Теперь июнь, и было бы неплохо!..»
Остальные строки вспомнить не мог, только последнюю «И влюблюсь до ноября». Но настроение и от неё одной улучшалось — что там запах бензина и прочие возможные и невозможные дорожные мытарства?! Стас уже любил эти незнакомые доселе окрестности, с жадностью смотрел по сторонам, стараясь подметить каждую мелочь, каждый фрагмент этой благодатной поэтической земли. И не оставляло ощущение: что-то неизмеримо большее, тайное всё равно скрыто от взора в этих вечных холмах и равнинах, лесах и залесках, болотах и буераках, даже в низких предвечерних небесах с застывшими косматыми облаками, наверно, такими же, как и во времена Пушкина.

Юрию же было не до лирики, он препирался с Анеттой по поводу того, где сворачивать с трассы, чтобы попасть в деревню С. — в ней обосновались бывшие соседи по рижской квартире Соня и её супруг Михалыч. Даже карта не помогла; исцарапали ногтями, измяли, надорвали и, не сложив, отбросили, как бесполезную, на заднее сиденье, к Стасу под бок.
Когда-то Юрий приезжал сюда с Михалычем на несколько дней, помогал обживаться; границы и таможни не было, всё только создавалось после распада Союза. Добирались на стареньком дряхлом «Запорожце» соседа, путь занял часов десять, не раз останавливались ремонтироваться. Прибыв на место, приводили в порядок дом, строение рядом приспосабливали под баню, чистили колодец, налаживали электричество, громоздили антенну, рыбачили и, разумеется, потягивали водочку — без неё в деревне у городского жителя ничего не ладится, никакая здравая мысль голову не осенит, а ведь нужно всё обмозговать, прикинуть, чтоб там хрен к редьке, да как надо, по-человечески. Вот и прикидывали. Ещё планировали, зарекались даже, что будут собираться каждое лето — обзаведутся уловистыми снастями, хитрыми охотничьими принадлежностями, Михалыч наготовит запасов солений, варений, насушит всяческих целебных трав, нарежет душистых веников, — но потом с работой были заморочки, да некогда, да лень, да то, да сё, и как-то, в общем, недосуг и не сложилось.

Припомнив действительные и мнимые оплошности каждого едва ли не за все годы супружества, спорщики, наконец, угомонились. Анетта фыркнула и демонстративно отвернулась, а Юрий принялся делиться историческими познаниями, добытыми, по всей видимости, в каком-то путеводителе; неторопливо, степенно, как бы между прочим, не заботясь, будут ли слушать, — это успокаивало его самого и могло бы стать поводом к примирению с женой.
Назвал Шуйского, Петра I, Пестеля, Державина, Фонвизина, Бунина, а от них перенёсся к описанию пункта назначения и окрестностей. Выходило, деревня С. располагается километрах в пятнадцати от границы. В ней с десяток домов; «три или четыре — шикарные», таможенников, прочие — ветхие, обыкновенных граждан: один Сонин, в другом старик со старухой последние годки доживают, и ещё есть несколько развалюх с неприметными стороннему взгляду обитателями.
Вообще, места кругом малозаселённые, промышленности никакой, а что была когда-то — встала замертво. Вот и получается, повсюду леса, луга, озёра, реки, протоки — богатая природа и в основном бедные люди, вынужденные правдами и неправдами заботиться о пропитании.

Михалыч — кстати, тёзка Юрия — был его первым и, пожалуй, единственным другом в Риге, хотя и старше лет на двадцать, а то и на двадцать пять. Он и на работу устроил, на рыбоконсервный комбинат, и через знакомых опекал, пока подопечный не освоился с техникой, языком. Вместе с семьями отмечали праздники, да и так вечерами частенько захаживали на добрый соседский огонёк скоротать время и опрокинуть по рюмашке. Михалыч — бывший офицер, танкист. По словам Юрия, службу окончил майором, но всякий раз любил приврать, называя себя то подполковником, то полковником — в зависимости от количества принятого на грудь, — случалось, добирался и до генерала. После армии работал механиком на траулере, бывал за границей, возил оттуда деньги и модные шмотки — красавицу жену баловал. Соня продавала билеты в кинотеатре; всегда весёлая, нарядная, она точно помолодела и похорошела, вторично выйдя замуж.
Когда переезжали, рассчитывали на Михалычеву военную пенсию — только что распался Союз, а в Латвии её не платили, называя русских оккупантами, — да и просто полагали, что среди своих легче будет. Дом уступила Сонина дальняя родственница, дёшево, по-свойски. Потом они сами хотели перепродать и его, и прилегающий участок — таможенникам под застройку; те наведывались и приличную цену давали, края-то заповедные. Но началась очередная кампания по наведению порядка, а возможно, кто-то из честных людей вдруг на чиновничьем посту оказался — и мздоимцев поприжали, так что охотничков поселиться у озера резко поубавилось.
В более отдалённой перспективе Соня с Михалычем мечтали уехать под Волгоград к его сыновьям. Общих же детей не было: поздно сошлись, только и успели что себя порадовать. Да и в остальном несладко пришлось.
Хозяин из Михалыча в последние годы был никудышный, всё болел и сам не мог чего-либо сделать или построить. И заработать негде. Кормиться от границы перевозом бензина, водки и сигарет не стал, не пришлось офицеру-отставнику занятие по нраву. И у Сони никаких доходов, лишь крохотная пенсия, вот и надо было выкручиваться за себя и мужа: ловить рыбу, собирать ягоды, грибы, орехи, смотреть за огородом, а ещё самогонку гнать — она всегда в цене, прочнее самой конвертируемой валюты. Так вот и жили.

Юрий повернул машину и, проехав с полкилометра, остановился перед высоким холмом.
— По этой или той? — спросил у жены, движением головы поочерёдно указав налево и направо.
На холм, огибая его с разных сторон, взбирались две дороги: одна — обычная просёлочная грунтовка, другая — засыпанная крупным, величиной с кулак, известняком, по такому и ехать-то страшно. Какая куда вела дальше, неизвестно.
Анетта недоумённо посмотрела на мужа и пожала плечами. Вид у неё был заспанный, рассеянный, недовольный, и будто бы она не расслышала или не поняла, а если поняла, подумала, чего, мол, спрашиваешь, раз за руль сел, и она-то, собственно, тут при чём? Стас вообще загрустил: надоели ему эти семейные разборки.
«Чего она так его ненавидит, а вместе с ним и друзей?»
Стояли-ждали минут пятнадцать, нервы испытывали, пока мимо не проскочила красная «Нива».
«Налево или направо?» — гадал Стас, заражаясь неведомым ему водительским азартом. Сам никогда б не свернул на булыжники, лучше крюк дать. Но для Юрия пример собрата автомобилиста оказался решающим: едва тот загромыхал по известняку, и он стронулся с места.
За холмом дороги сошлись — Анетта потемнела от злости, Стас рассмеялся, и даже Юрий не утерпел и хлёстко выматерился, не то в адрес друга, не то жены, не то хозяина «Нивы», а ещё заявил, что обязательно нажрётся вусмерть, как только поставит машину.

Дом на краю деревни, подгнивший, покосившийся, и был Сониным, за ним просматривался скудный огород, сарайчик слева — чёрный, точно насквозь пропитанный влагой, — к нему примыкал такой же чёрный забор, вернее, его фрагмент в несколько метров, за которым громоздилась навозная куча, поросшая сочной крапивой. Справа, в отдалении от дома, где открытое пространство сменялось берёзняком, было ещё какое-то древнее, погрузившееся в землю строение, напоминающее баню, возле были люди.
Юрий подъезжал на холостом ходу — ещё на горке заглушил мотор, — поэтому хозяева не сразу заметили автомобиль. Громко залаяла собака; это была крупная лайка, посаженная на длинную цепь, натянув её до предела, она носилась по точно циркулем проведённой линии, земляной дорожке, ярко выделяющейся на изумрудной зелени лужайки. Юрий и Анетта опять впали в замешательство, словно не узнавали здесь никого и подумывали, не ошиблись ли с адресом.
Женщины были заняты стиркой. Та, что моложе, устроившись на колченогой деревянной скамейке перед корытом, полоскала бельё, другая — отжимала и вывешивала тут же, на длинной, с подпоркой посредине, верёвке; появление гостей стало неожиданностью, вскинув головы, они точно окаменели в своих позах — мокрые раскрасневшиеся лица, растрёпанные волосы, растерянность во взглядах.
— Это — Соня? — спросила Анетта.
— …Не знаю, — с задержкой ответил Юрий. — Вроде бы похожа, только…
Анетта открыла дверцу, вышла — и откуда что взялось?! Объятия, поцелуи… Охи, ахи, крики, смех, а в них — и восторг, и удивление. Наверно, всем вдруг вспомнилось что-то яркое, давным-давно забытое, из прошлого, когда ещё жили рядом, когда были моложе, веселее, наивнее и беспечнее.
Переждав первые проявления чувств, из машины выбрался Юрий, за ним — Стас.
Женщина, которую называли Соней, со всем радушием перекинулась на Юрия, отчего тот смутился: отвык от подобного в скупой на доброту стране.
А потом все наперебой расспрашивали о близких и знакомых, памятных встречах, любимых местах. Говорили, говорили — и не могли наговориться. Тема сменяла тему, грусть — радость, радость — грусть, и, казалось, невозможно было уловить хоть какую-то связь предыдущего с последующим. Но все друг друга понимали, и слова были необязательными и не выражали сути, что-то главное, глубинное скрывалось за ними, прячась в интонациях, эмоциях и даже в молчании. Так всегда у близких людей.
Стас посчитал, что не должен мешать, тем более, здесь было на кого отвлечься: лайка металась на цепи и рвалась к людям, но про неё забыли. Громыхала тяжеленная цепь, из-под лап летели земляные ошмётки, становилась всё чернее вычерченная неистовой беготнёй дуга окружности на изумрудной лужайке.
Несколько в стороне держалась и вторая женщина — Сонина двоюродная сестра Нина, приехавшая погостить в С. на тёплое время года.

Пока Стас возился с собакой, принявшей его за своего и потому перепачкавшей и обслюнявившей, остальные думали-решали, начать ли с застолья или с бани.
— Как постарела, — заметила Анетта, когда Соня отлучилась в дом приодеться. — Совсем ведь недавно…
— Постарела, — согласился Юрий, — я даже не узнал.
А Стас вспомнил самого Юрия, каким тот был до женитьбы, — если кто и постарел, так именно он: размяк и располнел, поредела шевелюра, появилась одышка…
— А Михалыч-то где? Чего-то я не понял…
— Соня говорит, завтра к нему… Я тоже не поняла. В больницу?.. Неудобно спрашивать.
— Странно…
Сговорились мужчин отправить в баню, а женщин на кухню, поближе к продуктам и посуде, — они не капризные, им и вечернего пара вполне довольно будет. Понимали б чего!

Ох, уж и хороша банька по-чёрному, как же разобрало с неё, как разобрало! И что за проблемы — копоть, низкие потолки, покосившиеся от старости стены, скользкий покачивающийся пол?! Если уж Стасу понравилось, то и рассуждать нечего. Друзья, свои подмосковные, бывало, жаловались, мол, так поддаёт, полдня за баранку нельзя: гаишники тормозят, заставляют дуть в трубочку и не верят, сколь их не вразумляй, что трезвые — с выпученными, красными, как у морских окуней, глазищами.
Только из баньки, тебя уж за стол под белы рученьки ведут, да обхаживают, суетятся, потчуют разносолами, и под это — рюмашку, другую, третью. Мужики хоть и рады, и освоились, не могут без полотенец: испарина так и прёт. А разговоры всё те же, что при встрече, и больше даже не разговоры, а восторги, охи да ахи. Про Михалыча так и не понятно: Соня всё, мол, завтра да завтра, и ничего не вытянешь, скрывает что-то, отшучивается. Про жизнь говорит, что нормально, но и здесь что-то не то и не так, нет-нет да вспомнит какого-то ещё Фёдора, его, мол, очень не хватает. И Нина ей поддакивает. Гостям невдомёк, о ком речь, помалкивают, даже самогонка развязности не добавляет, чтоб порасспросить да выяснить. А значит, нужно пойти проветриться, что Юрий со Стасом не замедлили сделать.
Во дворе резвился отпущенный на волю Сорванец — так звали лайку. Завидев людей, он метнулся к ним, встал перед Стасом на задние лапы, передние уложив на плечи, и смачно лизнул своего нового знакомого в нос. Подоспевшие хозяева окриками осадили пса — тот, ничуть не обидевшись, бросился носиться по двору и окрестностям, из-за скорости порой не видно было, как он перебирает лапами, самих лап не видно было, лишь тело, крепко сжатое, мускулистое, заострённое спереди, подобно наконечнику копья, неслось в одному псу ведомом направлении. Стас переживал, что, разогнавшись, Сорванец не сумеет вовремя затормозить и наткнётся на кого-нибудь или что-нибудь. Но нет, пёс всякий раз успевал увернуться, какие бы препятствия перед ним ни возникали.
Как-то так вышло, Стасовы ожидания той самой влюблённости, о которой грезил дорогой, стали вдруг сбываться. И ни при чём здесь какая-нибудь местная таинственная красотка — откуда ей взяться в начале XXI века в этакой глухомани, из которой молодёжь давно и без оглядки сбежала в город; Пушкину на сей счёт повезло несравнимо больше. Но Стас чувствовал, как начинал влюбляться в эти заповедные места, в эту природу, заполонившую мысли, чувства, в людей, доселе незнакомых, но принявших его как родного, в животных, птиц, в запахи, звуки. Он забывал про постоянный гнёт времени, не дававший роздыху все последние годы, месяцы, дни, про суету и спешку, выводящие из себя и только обнажающие и без того воспалённые сегодняшним неустроенным днём нервы.

Под разговоры, воспоминания незаметно опустился вечер. А тут и пополнение: забрёл на огонёк Олег; Стас ещё удивился, мол, говорили о Фёдоре, а пришёл Олег. Ему тридцать — тридцать пять, но что-то не то с человеком: движения заторможены, настроение и намерения угадываются с трудом, и как-то не по себе становится от его долгого неподвижного, ничего не выражающего взгляда.
Стас всё не мог понять, что за болезнь у гостя и кем он приходится хозяевам. Юрий твердил на ухо, что это не то Сонин, не то Нинин родственник, что в прошлом у него были нелады с женой, они расстались, был ребёнок, Олег долго пил, почти совсем спился, а к Соне и приехал на излечение и пока, слава Богу, держится. Дом свободный нашёлся, недалеко, через овраг, и с работой повезло: охраняет по найму жильё «новых русских».
«И что это за деревня такая удивительная?! — размышлял Стас. — Собрались люди, которым по отдельности вроде б и деваться некуда, каждый со своим горем, заботами, и в остальном все непохожие, разные, а живут тихо, ладно, в согласии с природой, потихоньку сводят концы с концами и надеются на что-то светлое, сами не зная на что. Обыкновенные люди, но всё же чем-то особенные».
Чего скрывать, Стас завидовал им. А ведь и забот, и горя выпало на его городскую долю куда как меньше, и с работой у него порядок, и с жильём, друзьями, увлечениями.
Юрий предупредил:
— Олегу не наливать!
«Ну, нельзя — так нельзя. Тогда, в самом деле, лучше б пришёл этот Фёдор! Третий не помешал бы, — думал Стас, подкладывая гостю жареной картошки со шкварками и огурчиков хрустящих, засоленных, как уверяла Соня, по особому Михалычеву рецепту. — Пусть хоть наестся, раз пить нельзя».
А разговор неспешно продолжался, слово за слово, о каких-то пустяках — в иной раз было б тягостно выдержать, но теперь всё представлялось иначе, и, кажется, без этих пустяков жизнь была бы неполной, ненастоящей.
Но вот отложены в сторону полотенца — перестала действовать баня, зато явственно ощутим перебор с самогонкой, пора ещё раз освежиться.

На улице Стас и Юрий попрощались с Олегом. Едва тот ушёл — Соня к ним с предостережениями, чтоб не задерживались и далеко не забредали: Олег на ночь отпускает своего пса, у него кавказец, злой и слушается только хозяина, а поскольку гуляет сам по себе, напасть может; Сорванец пострадал с год назад, едва ли не на части изорвал его Олегов зверь. И ещё Соня не то в шутку, не то всерьёз шепнула Юрию насчёт обитаемой в окрестностях нечисти — тот ухмыльнулся, Стас же хоть и слышал всё, вообще не придал значения, в отличие от рассказа про кавказца: при взгляде на овраг, на туман, переваливающийся через края, почему-то сразу вспоминалась история с собакой Баскервилей.
— Есть тут что-то жутковатое, — подтвердил Юрий.
Но пока самым ужасным было комарьё, набросившееся на друзей, едва те направились к озеру. Спаслись, лишь забравшись в воду и прилично отплыв от берега.
Размеры озера в темноте трудно угадывались, в одну сторону оно было не слишком большим, казалось, рукой подать до тусклых огоньков противоположного берега, а вот насколько тянулось в другую — не определить. Юрий говорил, только на моторке и объедешь заводи и протоки.
Окунулись, вылезли — пора спать, утром надо к Михалычу, потом в Москву. Уж было собрались, как Юрий чего-то насторожился.
— Голоса слышишь? Смех… девицы…
Стас прислушался.
— Мы где-то там… и были, — произнёс он. — Вернёмся, посмотрим?
— Спятил?!
Стаса было не удержать: в баньке попарились, самогоночки махнули, а тут девицы — весьма кстати.
А ещё ему вспомнился давний, из студенческих времён, несостоявшийся, тоже ночной заплыв через реку. Тогда на турбазе Стас и двое приятелей хорохорились друг перед дружкой и особенно перед соблазнительной блондинкой Тамарой, с которой познакомились накануне на танцах. Она стояла по колено в воде и наблюдала, как ухажёры ринулись на спор к противоположному берегу; каждый хотел быть первым, каждый хотел удостоится её похвалы и, конечно же, чуть лучшего к себе расположения. Стас чего-то подзадержался и в последний момент обернулся назад. Плавал он прилично и был уверен, что непременно догонит и перегонит приятелей; да не суждено было посостязаться в тот раз. Как же прекрасна была Тамара в серебристом лунном свете!.. Она вернулась к берегу, сняла и оставила там лифчик и опять вошла в воду. Кажется, вода кипела вокруг — от её нагой красоты, а возможно, от жадного Стасового взгляда. Он не ожидал от себя столь бесшабашной смелости и, пожалуй, наглости, а ещё излишней вольности рук, губ… Он догонял её, она увёртывалась, ускользала из настойчивых, навязчивых объятий и тихонько посмеивалась над ним. Но сопротивления длились недолго — и, наверно, предназначены были, лишь чтобы сильнее раззадорить его, и так уже потерявшего и стыд, и рассудок… от того, что видел, и ещё от прикосновений… Жарким и, к сожалению, слишком уж скоротечным выдалось то лето; Тамара была замужем и «разрушать семью не планировала».
Как Юрию не хотелось снова лезть в воду, всё ж поплыли. Поначалу было весело, интересно, однако, оглянувшись в очередной раз, Стас не обнаружил друга. «Теперь всё наоборот», — ещё подумал он. Смех же раздавался совсем рядом. «Может, эхо?» И вдруг он увидел плот. «Русалки?..» В свете звёзд невозможно было понять, есть ли на девицах хоть что-то из одежды; воображение подсказывало, что совершенно ничего, а фигуры у незнакомок — как на подбор, точёные, блестящие, гладкие. Их было трое или четверо: на плоту двое, и ещё плескались в воде. «Многовато на одного, — прикидывал Стас, — эх, если б!..» И снова обернулся в надежде на подмогу — без толку. «Хорошо, плавки не скинул, а то б совсем неудобно», — думал он. В этот момент его окликнули:
— Ну что, Стасик, слабо забраться к нам?.. Или стесняешься? — И раздался смех, звонкий, а в нём — кокетство, соблазн. — Слабо, слабо, слабо?.. — вперемежку зазвучали игривые бессовестные голоса, и эхо подхватило их и разбросало по округе. — Слабо, слабо, слабо?.. — доносилось со всех сторон.
Услышав своё имя, Стас враз протрезвел — словно судорога пробежала по телу и остудила разгорячённую кровь. Окунулся с головой, вынырнул, хлестанул себя ладонями по щекам, проморгался и рванул прочь — и уж никакого желания знакомиться. Казалось, кто-то преследует его и вот-вот нагонит, схватит за руку, за волосы; и всё этот звонкий кокетливый смех со всех сторон раздавался. Но понемногу испуг унялся, и можно было перевести дух. Тут и островок справа.
Когда плыл туда, ничего, никакого острова, не видел. Впрочем, не до того было: хмельная голова одни лишь приключения искала.
Вылез на берег, смотрит — как будто бы костерок. Ещё несколько шагов, ветви кустов пораздвинул — действительно, костерок на поляне, вокруг девушки хоровод образовали и то ли поют, то ли заклинания какие наговаривают; и здесь уж точно все голые! Стасу и рассмотреть всё хочется — и неловко отчего-то. Такое ощущение, что и за ним кто-то со стороны подглядывает. А где-то за спиной опять плеск воды, и опять смех, и опять его имя кто-то игриво произносит. Стас снова к берегу, крадучись, чтоб не заметили, плюх в воду и грести, грести. Совсем уж было умаялся, тут под ногами не то трава, не то сеть. Опять нервы — но повезло: всё-таки трава, дно, к тому же оказался как раз в том самом месте, где они с Юрием затеяли купание.
Одевался Стас под неистовое комариное жужжанье и совсем уж неуместные упрёки, а то и шутки друга насчёт его приключений, сам готов был последовать за Юрием куда угодно, лишь бы поскорей и прочь отсюда, но всё же ещё раз прислушался. Если не считать комарья, было тихо, однако и тишина нет-нет да прерывалась всплесками рыбы и едва различимыми звуками, напоминающими далёкий девичий смех или плач.
— Ну что, домой или проветримся? — поинтересовался Юрий. — Раз уж с бабами обломилось!.. Не знаю, когда ты только успел всё: купался-то минут на пять поболе моего…
Стас даже остановился от неожиданности.
«Там ведь комаров не было!..»
— Ну, где ты застрял, чего ещё? Пошли, что ли?..
Пошли. Насколько это было опрометчиво, и теперь поняли не сразу — уже и нагулялись, и поразмышляли-посмеялись над Стасом, уже сочли бы всё за наваждение, но заставил насторожиться вой зверя. Доносился ли он из оврага, до которого было рукой подать, или из лесу, а до него километра с полтора, не ясно, но он приближался, становясь громче и зловещее. Не сговариваясь, друзья повернули назад, как и Стас чуть ранее на озере; старались не подавать вида, что боятся, однако делали всё спешно. Сколько времени шли… По всем признакам, пора было очутиться у Сониного дома, но тропинка как будто уводила в сторону. Да та ли самая это была тропинка?! Ещё недавно не было росы, и растительность не заплетала ноги.
«Денёк выдался, — подумал Стас, — отродясь ни от кого не бегал. — Бабы-то ладно…»
— Слушай, какого чёрта?! — возмутился он. — Два здоровых мужика — ну, стыдобища!.. Ну, собака, ну, догонит, покусает…
— Тебе это надо?
— Ну, не медведь же!..
— А если медведь?.. Кто знает, что здесь водится… Сам-то про что тут заливал?..
Пререкались-пререкались — натолкнулись на изгородь, где-то должна быть калитка. Где? Зверь рядом, слышно зловещее дыхание. Вот и калитка. Не открывается, и вертушки нет, шаришь руками, шаришь — без толку. Темень непроглядная.
Шлепки звериных лап звучат всё отчётливей и часто-часто. А если это не кавказец, а действительно медведь?.. Откуда бросится? Что непременно нападёт, нет сомнения. Шлепки где-то сзади, сбоку, спереди — всюду. Всё. Но вдруг они резко стихают — и мокрый собачий нос тихонько утыкается в Стасову ладонь. Это — Сорванец, обрадовался встрече. Потом издалека из темноты показалась и Соня с фонариком.
После этаких похождений никак было не обойтись без успокоительного. Однако женщины успели прибраться. Да ничего, что-то отыскалось в погребе, что-то в холодильнике. Брали с чем возни меньше: остатки салата, сало, помидоры, огурцы, лук… Под самогоночку да с прогулочки — вкуснотища необыкновенная!
На полу посреди комнаты — постель из одеял, покрывал, пальто, телогреек. И настенные часы методично поскрипывают. Едва улеглись, захрапели.

Сколько прошло, неизвестно, только Стас почувствовал: кто-то трясёт за плечо.
— Вставай, Михалыч объявился, — шептал друг, обдавая Стаса перегаром. — Собирай манатки — и на кухню… чтоб народ не будить.
Стас приподнялся на локти, пытаясь сориентироваться и заодно припоминая, что было накануне, и что из этого случилось наяву, а что приснилось, померещилось. Затем встал, сгрёб со стула одежду и на цыпочках вышел.
За столом, где с вечера после прогулки восседал Юрий, теперь обосновался сам хозяин дома: причёска ёжиком, худощавый, невысокого роста, с признаками хронической отёчности на лице, свойственной гипертоникам, но необыкновенно радушный и словоохотливый человек.
— Майор танковых войск, — представился он и приветливо протянул руку, — Михалыч.
— Стас.
Юрий хмыкнул, вероятно, представил предстоящие Михалычевы продвижения по службе — тот понял и поспешил успокоить:
— Теперь с одною звёздочкой навечно — пить нельзя!
— И тебе тоже? Жаль, — посочувствовал Юрий, — а то бывало, помнишь, как мы?.. И вообще, чего-то не то у вас здесь с мужиками. Вот и Олег…
Стас напялил носки, штаны, футболку и вполне готов был присоединиться к другу — тот хлопотал у плиты; фырчал чайник, точно ласковый кот, благодарный за то, что о нём вспомнили, парила, постукивая алюминиевой крышкой, вторя чайнику, кастрюля с пельменями.
— Чего ж вчера не замутили? В морозилке пара пачек, — удивлялся Михалыч. — Горяченьких бы… да под холодненькое!..
— И так осталось много чего, — отзывался Юрий. — Ну что, по чуть-чуть, за встречу?!
И понеслось. Михалыч действительно не пил — пригубил самую малость, — всё гостям подливал, зато разговор активно поддерживал: чувствовалось, истосковался по компании. Да и было им, двум Юриям, что вспомнить; да про колодец, про рыбалку про давнее житьё-бытьё в благополучное времечко.
— Слушай, Михалыч, неудобно спрашивать… про какого тут Фёдора все болтают, кто такой? — не утерпел Юрий.
Михалыч долго собирался с мыслями, морщинил лоб, вздыхал, хватался за рюмашку, но всякий раз удерживал себя от этого соблазна.
— А! Не принимай всерьёз, — махнув рукой, наконец, произнёс он. — Это бабьи присказки. Хотя… впрочем…
Стас нашёл повод осторожно вставить что-то насчёт русалок — но тоже не получил внятного ответа. Михалыч мельком вспомнил про утопленниц, про остров, которого, по правде говоря, и нет вовсе, а если кому-то и случится на него ступить, то не бывает оттуда возврата, и признался, что это всё фигня и суеверья, и принимать в расчёт нет смысла никакого.
Мужики ещё долго сидели. Когда и как укладывались — уж и не вспомнить точно; в общем-то, да и не в этом дело.
Дело в другом: нечто странное стало происходить на следующий день. Утром, когда Юрий полюбопытствовал у Сони насчёт Михалыча — мол, где да как, куда опять запропастился, — та ответила, что поедут к нему сразу после завтрака. Юрий хоть и был озадачен столь неожиданным поворотом, не стал переспрашивать, лишь заметил:
— Мы замечательно вчера… Сварганили пельмешек… Да за Михалыча в прямом и переносном — он же не пьёт совсем… ну, в смысле, так, как раньше.
— Теперь не пьёт, — грустно согласилась Соня.

После завтрака все, кроме Нины, поехали к Михалычу; Юрий со Стасом уж не стали уточнять, куда, а Анетта, похоже, знала, но помалкивала; вероятно, опять нашла какую-то причину быть недовольной мужем. Ещё собирались заскочить в магазин, пополнить Сонины и Нинины запасы: тех, что были, хозяевам наверняка удалось бы растянуть надолго, если б не визит гостей. Соня, узнав о намерении бывших соседей накупить того, сего, да впрок побольше, посетовала:
— Мы с огорода тут, озера, леса… — ведь нам привычно, нам всего хватает.
Юрий и Анетта и слышать этого не хотели.
Добрались до райцентра; с окраины это деревня деревней, пропылённая насквозь, а дальше и не нужно было. Остановились возле магазинов, их было несколько: гастроном, хозяйственный, галантерея; всё одноэтажные неказистые строения, выстроившиеся в ряд на обочине, — начали обход с продуктового. Народу внутри никого, и выбор не ахти, всё-таки не новомодный прибалтийский гипермаркет, где продавцы-консультанты меж стеллажей с товаром на роликах разъезжают, но если к покупкам отнестись с фантазией, свойственной нашим женщинам, вполне можно что-то сообразить. Вот и Анетта после краткого замешательства принялась бойко набирать товар — руки мелькают, сумки наполняются. Соня, на неё глядя, тоже разохотилась, но вдруг спохватилась, пригорюнилась: дорого, даже если пополам платить.
— Может, вернём часть?.. Зачем столько-то?..
Что соседи не барствуют, было понятно сразу, ещё накануне, но что едва сводят концы с концами, никто не предполагал. Анетта подозвала Юрия и повелительно наказала:
— Давай-ка забирай и в кассу!
За промтоварами женщины отправились одни — просили не сопровождать, да и что купили, не показали.
— Ну, всё, теперь к Михалычу, — сказала Соня, когда вновь сели в машину.
Стас взглянул на Соню и подумал, что до сих пор стесняется называть её по имени, Софья Захаровна — было б куда естественней. Но та сама говорила, что сойдёт и так, привыкла, и никакой разницы, с отчеством или без него.
Примерно через полчаса езды ещё остановка.
Юрий со Стасом недоумённо переглянулись, пожали плечами и вышли вслед за женщинами. С одной стороны за редколесьем светлелось озеро — их, говорят, здесь столько, что не счесть, — с другой всё обозримое пространство занимал поросший соснами и елями курган. Стас задрал голову кверху и увидел крест, указал на него Юрию: вот, значит, куда ехали. Только зачем?
Вспомнилось некрасовское «Чтоб крест было видно с дороги…».
Вернулись немного назад, там склон более пологий, но всё равно подниматься было тяжело. Шли молча с понурыми лицами, у каждого нашлось, о чём подумать. И вот перед глазами кладбище — деревянные кресты, ни скамеек, ни оград, ни памятных плит, — и простор, открытый ветру и небесам, и сонная дорога у подножия кургана. У одного из крестов Соня задержалась, в руках зашуршали пластмассовые цветы.
— Ну вот, Михалыч, как и обещала, привезла тебе дорогих друзей, соседей наших… Помнишь?.. Юра, Анетта… Недолго ждать пришлось…

Человек не может постоянно пребывать в горе, даже когда уходят близкие.
Кто-то осторожно пошутил, кто-то хохотнул в ответ — и разразилось веселье, безудержное, бесшабашное, сначала в машине, потом — дома. О чём говорили, что вспоминали, над чем потешались?.. Какая разница! И если б не прощаться вскоре…
А оставалось всего-то ничего: перекусить, покидать в багажник вещи — и в путь.
Анетта спросила Соню, что ей привезти из столицы — обратно ведь поедут этой же дорогой. Соня скромничала, отнекивалась, но вдруг решила:
— Знаете, что… Купите большой московский торт — давненько у нас настоящего праздника не было. Всё как-то недосуг… Только непременно чтоб большой и московский. Верно, Нин?
Нина возле бани опять затеяла стирку; толком не расслышав, о чём говорят, она стояла с раскинутыми по сторонам мыльными руками и растерянно улыбалась.
Метался на цепи и рвался к людям Сорванец, только что расправившийся с пельменным бульоном. Из-под лап летели веером земляные ошмётки, становилась всё чернее вычерченная неистовой беготнёй дуга окружности на изумрудной лужайке.
«Вроде б и не вусмерть вчера, чтобы вот так всем сразу», — размышлял вслух Стас, когда отъехали от дома, Юрий соглашался.
Перед холмом опять остановились.
— Ну что, налево иль направо?
Мгновение раздумий — и машина затряслась от смеха.

***

Как ни удивительно, но после посещения деревни С. на душе у Стаса стало легко и спокойно, и он вспомнил ещё несколько строк из стихотворения, которое прежде, казалось, безнадёжно позабыл.

Если ж нет… по прежню следу
В ваши милые края
Через год опять заеду
И влюблюсь до ноября.

И всё б растворилось в этой влюблённости, если б время от времени не натыкался взгляд на заросшие сорняком поля, разбитые вдрызг просёлочные дороги и жалкие домишки, подобные Сониному, если б не дума — конечно же, о нём, о Фёдоре, том самом, о котором женщины так часто вспоминали накануне. Казалось, всей нашей России, могущественной и непобедимой, но, к сожалению, необустроенной и неухоженной, не хватает этого самого Фёдора; и нехватка эта пострашней любой придуманной иль даже реально существующей нечисти. Фёдора — не богатыря из древних былин и сказаний, крушащего полчища кровожадных чужеземцев, не царя, генерального секретаря или президента, а настоящего русского мужика, на котором всё у нас держалось, держится и держаться будет, испокон веков.

2005 — 2015

Чтобы оставить комментарий, необходимо зарегистрироваться
  • Я понял откуда у Шашкова такой странный литературный стиль, он страдает раздвоением личности multiple personalities disorder. Временами он превращается в пожилую учительницу литературы, ей 80 и она девственница. Будучи в образе старой учительницы, он написал этот рассказ, поэтому это и заняло столько времени.

  • Уважаемый Андрей!
    Спасибо за интересный рассказ, в котором Вам удалось живописно представить и баньку по черному, и ночной заплыв (с неожиданной встречей "русалок"), и атмосферу застолья, и пр. картины сельской жизни... Но при этом не покидает мысль, что по сельскому укладу нанесен тяжелый удар, про который всем понятно из неприглядной истории 100-летней давности после переворота 1917 г. - от не оправдавшей себя коллективизации, раскулачивания, голодомора, войн и сталинских репрессий! Если был геноцид в стране против лучших и несколько поколений поплатилось уничтожением наиболее активных представителей, то откуда взяться "настоящему русскому мужику, на котором всё у нас держалось и держится..."?! Народ нищает из-за ненасытных аппетитов преступной кремлевской группировки, захватившей всё, что смогли наворовать. Народ стал пассивным. В отличие от русских даже латиносы в Венесуэле вышли на улицы и начали противостоять давящему авторитарному режиму. Вот линк-
    https://newsland.com/user/4297710442/content/boites-chekistov-dary-prinosiashchikh/6631611
    -"Бойтесь чекистов, дары приносящих"
    "Все последние годы Россия и конкретно корпорация "Роснефть" как бы помогала Венесуэле и ее государственной нефтяной компании PDVSA: давала кредиты, создавала совместные предприятия. Однако добыча нефти при этом все время падала". РФ оставила в Венесуэле 17 млрд. долларов вместо того, чтобы дать эти деньги СВОЕМУ народу, а от своих- только забирают, и даже- ПЕНСИИ!!!
    И вот последние новости про события в Венесуэле-
    https://www.youtube.com/watch?v=wxzAbs5HV4A
    Далее-
    "Детей в РФ кормят как дворовых собак, зато Мадуро миллиардами осыпают", - в Сети осудили Путина -
    читайте подробнее на сайте "Диалог.UA": https://www.dialog.ua/russia/170404_1548491963
    Но всё- таки про нас- отрывок - одно из писем:
    "Пиздец как нас надувают! Любо-дорого посмотреть. Под сладкий лепет мандалины о вставании с колен и национальной идее. И пипл хавает. И хрюкает от удовольствия. Чего ж не спиздить в таких шоколадных условиях? Чудесный у нас народ! Просто караул, какой чудесный! Есть ли на свете другое такое сборище простаков на букву "м"? Вряд ли... Чистые папуасы."
    И в заключение - как в последний период обошлись с селом:
    "Все имущество было разворовано и за бесценок продано шайкой нечистоплотных руководителей ещё в 90-е годы. За последние несколько лет за руководство хозяйством брались человек 6-7, но никто не сумел привести СПК в более-менее приличное состояние. Вот и последний руководитель, поработав себе на карман и вконец разорив хозяйство, уехал из этих мест.
    «Нет ни производства, ни зарплаты, - вздыхают односельчане. - Живём натуральным хозяйством, скотину продадим, на то и кормимся».
    О будущем здесь не говорят. Потому что понятно: нет его, будущего. Вроде бы есть медпункт и просторная двухэтажная школа. Да вот беда - учиться в ней практически некому.
    Во всей деревне остались пенсионеры да люди предпенсионного возраста. Получившая образование молодежь подалась в города, а кто не выучился – спиваются. От одной из некогда самых больших деревенских улиц осталось 3-4 ветхих дома и скелет от фермы. Сегодня деревня если не на грани умирания, то очень близка к этому процессу."
    С надеждой на лучшее,
    Валерия

  • Валерия!
    За комментарии к моему тексту – спасибо. А вот насчёт прочего, и особенно Венесуэлы… Вы, наверное, про Маугли у Киплинга читали или мультфильм смотрели. Есть там персонаж – шакал Табаки. Уж больно много их, таких, сейчас развелось. Не находите?..
    С уважением, А. Шашков.

    Комментарий последний раз редактировался в Вторник, 29 Янв 2019 - 9:54:47 Шашков Андрей
  • Культура для многих первая потребность, которую не нужно удовлетворять.
    Если-бы русский мужик и состоял в какой либо гильдии, то его все равно разжаловали-бы, за разгильдяйство. В нашей стране всё «держится» на авось, небось, и как-нибудь… поэтому ничего и не держится. Бесхозяйственный мужчина рискует быстро остаться бесхозным. Культура — это та веревка, которую можно бросить утопающему и которой можно удушить своего соседа. Развитие культуры идет столь же на пользу добра, сколько и на пользу зла. Растет кротость — растет и жестокость, растет альтруизм, но растет и эгоизм. Дело не происходит так, чтобы с увеличением добра уменьшалось зло; скорее так, как при развитии электричества: всякое появление положительного электричества идет параллельно с появлением отрицательного. Поэтому борьба между добром и злом не угасает, а обостряется; она и не может кончиться и не может, по-видимому, не кончиться.
    С уважением, Юрий Тубольцев

  • Юрий!
    Вы как всегда глобальную философскую систему подвели… А по сути же – всё правильно и точно. Спасибо за отклик!
    С уважением, А. Шашков.

  • Уважаемый Андрей
    Спасибо за рассказ. Всё как всегда гладко у Вас: и травка зеленеет изумрудами, и мораль имеется. Чувствуется, что 10 лет Вы отсидели не зря. За этим рассказом. На это произведение обязательно найдётся свой любитель, как на любой другой жанр. Мне например понравилось всё что связано с самогоном в Вашем рассказе. Жаль, что Вы не уточнили - позаботились ли хозяева об отборе вредных компонентов: уксус, метанол и так далее. А то пьют всякую дрянь, а потом, как трусливые охотники прячутся от белочек. Понравилось еще, что собачку пельменным супчиком покормили - заботливые.
    Кое-что и не понравилось. Да Вы наверное сами знаете. Не понравилась мораль. Почему мы опять ждём какого то богатыря Илью Муромца, который должен прийти и нам что-то сделать? В то время когда на наших глазах эту россию-бедняжечку (с огромными запасами, бескрайними просторами) используют и вывозят по частям, по панамам-манамам те, кто должен ее любить и лелеять. Чего дожидаемся? Леонида Ильича-2 ? Тут не мужик нужен, а умный ассенизатор - выгребать всю эту звИздАгвардию, которая сейчас у руля. А мужик, он как был телком, так до сих пор телком мычит за здоровье царя батюшки.
    Н.Б.

  • Николай!
    Спасибо!
    Насчёт десяти лет. Не совсем так. Просто иные тексты, пока пишешь, по нескольку раз откладываешь…
    Про уксус, метанол и прочее. Ну, трам-тара-рам!.. Но поверьте, умеют в наших деревнях гнать очень приличный самогон!
    Старался не морализаторствовать – но уж как вышло, как кто воспринял, это уж дело не моё, а читателя.
    С уважением, А. Шашков.

  • Проза Андрея Шашкова приятно удивляет высоким литературным уровнем. Казалось бы простые события, встречи, и вдруг они обретают многозначность, объёмность. Стас кажется сторонним наблюдателем. Это ему потихоньку открываются все тайны и подробности рижской дружбы. И некоторая настороженность сменяется приятной наполненностью души. Деревенька С. - типичная вымирающая... Таких на карте бывшего СССР - великое множество. И трудно себе представить, в суете офисных дней то богатство, которое мы теряем, связь с природой - речкой, озером, лугами... Работать на земле, большой труд,основанный на знаниях, которые передаются из поколения в поколение... И всё это уходит... Погибает деревня, погибает приручённая столетиями земля, зарастает сорняками. А значит стирается и мудрость этой жизни... Читая рассказ, живо представляла отдалённые деревеньки Беловежской пущи. Места - удивительные, а хатки пустые... Пустующие здания школ, магазинов, и только купала церквушек, что блестят на солнце, указывают, что жизнь есть, и продолжается.Наверное, в России подобные картины ещё более печальны, потому что наши беловежские деревни - ухоженные и дороги к ним, даже к самым отдалённым, нормальные. Поэтому деревеньки напоминают музеи под открытым небом.
    "Дом на краю деревни, подгнивший, покосившийся, и был Сониным, за ним просматривался скудный огород, сарайчик слева — чёрный, точно насквозь пропитанный влагой, — к нему примыкал такой же чёрный забор, вернее, его фрагмент в несколько метров, за которым громоздилась навозная куча, поросшая сочной крапивой." - Сонин дом в рассказе выступает своеобразным символом общего разгильдяйства... Как и старое деревенское кладбище. В конце - авторское отступление о могущественной и непобедимой стране... Стране, которую изнутри разъедает бесхозяйственность. И сколько нужно таких вот Фёдоров, чтобы закатав рукава навели порядок на своей земле.

    Комментарий последний раз редактировался в Понедельник, 28 Янв 2019 - 14:00:51 Демидович Татьяна
  • Татьяна!
    Спасибо за добрый комментарий… и понимание, и знание ситуации (в красках и подробностях)!
    А про высокий литературный уровень… Ну что ж, буду теперь гордиться и зазнаваться. Шучу!
    С уважением, А. Шашков.

Последние поступления

Новостные рассылки

Кто сейчас на сайте?

Шашков Андрей  

Посетители

  • Пользователей на сайте: 1
  • Пользователей не на сайте: 2,264
  • Гостей: 215