Аимин Алексей

 

Чтобы стать по-настоящему мудрым

надо не раз побывать в дураках.

(сам додумался)

 

 

В нашей жизни есть много чего хорошего и плохого, приятного и не очень. А главное – всегда есть что-то неизведанное. Заявления некоторых самоуверенных граждан типа „я уже все видел“ или „я уже все прошел“ – глупая бравада недалеких людей.

У меня на этот счет есть свое мнение: куда бы ты в этой жизни ни шагнул, куда бы не свернул, – все равно куда-нибудь вступишь, вольешься или вляпаешься. Тем более, что иногда даже и поворачивать не надо, жизнь сама развернет так, что от тебя уже ничего не зависит.

 

I

 

Однажды, без малейшего на то желания мне пришлось влиться в отряд болезных людей. Точнее, это был даже не отряд не полк и не дивизия а самая настоящая армия. Половина – штатный состав, а вторая... Как бы это выразить подоходчивее?.. Те, кто были призваны на «сборы». Прошел их, отчитался анализами и бегом назад на насиженное место. Главное уложиться во времени,  чтобы это место не успели занять.

На своих первых сборах узнал много интересного. Например, что болезни бывают разные, и их количество так до сих пор никто так и не сосчитал. Условно их подразделяют на установленные – с диагнозом, и не установленные – без такового. Те, что установлены, соответственно делятся на: хронические и не хронические; заразные и не заразные; смертельные и не смертельные. Сами больные, те, кто еще способен шутить, подразделяют их еще и на приятные и неприятные. К приятным, они относят чесотку: почесал – и еще хочется, к неприятным – геморрой. Молодым и любопытным еще не знакомым с последней хворью, объяснять не буду – медицинской литературы полно.

Моя болезнь относилась к разряду интеллигентно-алкогольных. Это я заключил почти сразу по составу нашего кардиологического отделения. Здесь лежали и высокообразованные интеллектуалы, переживавшие за всех и все, и рядовые алкаши – плевавшие на все и всех.

Диагнозы, которые вписали в мою карточку, звучали солидно и заковыристо: вегето-сосудистая дистония, стенокардия, ишемическая болезнь и еще несколько болезней, названия которых я так и не смог прочесть. Признаюсь, в моей голове всегда проживала мысль: нашим врачам в школе правописание никогда не преподавали. Но то, что я получил инфаркт, я уже не сомневался, сомневались врачи или делали вид...

Я был определен в местную районную больницу, гордо носящую имя вождя мирового пролетариата. Владимир Ильич всегда опирался на самые бедные слои населения, в которые при социализме вошли и врачи. Под именем своего „благодетеля“ брошенный на выживание медицинский персонал готовился к переходу точно в том же статусе из второго тысячелетия в третье.

Двухэтажные корпуса сталинской постройки давно требовали ремонта, а внутренний интерьер соответствовал моему представлению о земских больницах, описанных в рассказах Чехова и Булгакова. В моей палате было восемь коек. Пролежал я там две недели, но никто из обитателей палаты в моей памяти не зафиксировался. Единственное, чтомне запомнилось, что двое у окна постоянно читали, а двое у двери, постоянно храпели.

Все здешние обитатели считали себя временными пациентами и собирались сразу после курса лечения вернуться к прежней жизни. Алкашам, на мой взгляд, было проще, ведь там, в той относительно свободной жизни, их никто подсиживать не собирался, а в дешевых пивных места в основном стоячие.

Заведующим кардиологическим отделением, был статный доктор с оригинальной фамилией Кручина. Во время первого обхода он наметанным глазом оценил материальные возможности вновь поступивших больных. Из неоднородной массы доктор выделил меня как наиболее перспективного на платную операцию (позже я узнал, что ему шел неплохой процент). Со знанием дела, просмотрев имеющиеся кардиограммы и прослушав стук моего «движка», он обрисовал мои перспективы. Но сделал он это как бы невзначай, проронив фразу, что, мол, с таким сердечком больше четырех лет я не протяну. Мне стало слегка не по себе, но внешне на его пророчество я отреагировал спокойно. После этого наш главный доктор потерял ко мне всяческий интерес и при следующем обходе вообще не подошел.

Состояние мое было стабильно хреновым, и даже через две недели местными светилами еще не было установлено точного диагноза. На всякий случай меня все же направили в Петербург для дальнейшего обследования. Перед отправкой наш сердечный спец решил меня приободрить. При последнем обходе, он все так же, между прочим, вставил еще одну значимую для меня фразу: четыре года, это конечно, минимум, а максимум, на что я могу рассчитывать – лет двадцать.

– Это еще куда ни шло, – подумал я, прикинув, что при таком раскладе появляется надежда раскрутить родное государство на несколько лет пенсионного обеспечения.

Больница, куда меня отправили, находилась рядом с Финляндским вокзалом, примыкая к небезызвестной питерской достопримечательности, следственному изолятору „Кресты“.



Областной стационар (справа) с видом на Неву и Кресты"


Добирался я туда своим ходом, медленным шагом с частыми остановками. Проходя мимо высокого забора из красного кирпича, я увидел на дороге и тротуаре разбросанные бумажные самолетики. Их были сотни, и они валялись повсюду. От знакомых каждому школьнику эти летуны отличались оригинальной конструкцией, а к носику каждого был прилеплен хлебный мякиш.

– Голубиная почта, – потом объяснили мне старожилы больницы. – Отправляют в надежде, что кто-то подберет, и потом переправит адресату.

Я так ни разу и не видел, как совершаются эти перелеты, однако понимал: чтобы преодолеть такое расстояние, „почтарям“ нужны и стартовая высота и попутный ветер. Видимо их отправка происходила ночью с самых верхних этажей.

По сравнению с районной, городская больница была явно на высоте. Квалифицированные кадры. Более современное оборудование. Наличие лекарственных препаратов средней цены. В районной были только аспирин и дешевые нитраты. Отношение к больным было более внимательным, а еда более питательной. Буквально через пару дней я почувствовал себя лучше. Кардиологическое отделение находилось почти на самом верху – на пятом или на шестом этаже.

– Это проверочный тест,  – говорили мне те же старожилы в больничном дворике, – если поднимешься в палату без помощи лифта, считай, – готов к труду и обороне.

После последних слов мне вспомнился значок ГТО с бегуном, устремленным в светлое будущее. Восстанавливая в памяти его образ, я засеменил к лифту.

Окно кабинета, где нам снимали кардиограммы, выходило на торец одного из тюремных блоков. Я лежал на топчане и наблюдал, как заключенные вывешивают из окон простыни на просушку, как на нитке передают между этажами послания. Там была одна жизнь, здесь другая – каждому свое, как говорили древние. Вернувшись в палату, я достал свою тетрадку, я записал:

 

Кардиограмма

с видом из окна.

В „Крестах“ бельишко

на решетках сушат.

Жизнь тут и там,

Лишь разница одна:

здесь лечат нам сердца,

а там калечат души!

 

 Это ощущение присутствовало только лишь в первые дни, когда соседство со следственной тюрьмой интриговало. Позже ее монументальный вид превратился в привычный пейзаж. К тому же окна нашей палаты выходили совсем в другую сторону – на набережную Невы, где в левой части панорамы сверкали купола Смольненского собора. Только-только наступили белые ночи, и, когда мне не спалось, я, как маленький, сидел на подоконнике и смотрел на Неву. Там под разведенными мостами проплывали самоходные баржи и сухогрузы. Шли они вереницами, сначала вверх по Неве, затем вниз.

С палатой мне повезло не только из-за этого прекрасного вида из окна, но и с обитателями. Соседом справа от меня лежал Корнеич, представившийся:

– Бывший жулик на заслуженной пенсии.

Свои подвиги он не скрывал и даже гордился ими. В далекие шестидесятые, когда народ был еще совсем затюкан моральным кодексом строителя коммунизма, Корнеич проворачивал такие дела, что пять отсиженных лет, считал семечками.

Одновременно с сердцем Корнеич лечил почки и печень, которые в период своих вагонно-контейнерных операций нещадно эксплуатировал, спаивая чиновный люд. Выйдя на „заслуженный отдых“, он стал следить за здоровьем, ограничивая свою деятельность высокооплачиваемыми консультациями. Новые русские ежедневно звонили ему на сотовый телефон, в то время бывший показателем респектабельности.

А еще Корнеича регулярно посещала скромная миловидная супруга, лет на пятнадцать моложе. Как позже выяснилось, она была у него третьей. Прожив с ней почти двадцать лет, Корнеич сумел сохранить в тайне далекое прошлое. Эта симпатичная женщина была уверена, что ее муж был крупным руководителем в одной из строительных компаний. Документы у него были выправлены, и перед новой женой и перед новым государством Корнеич был чист.

Сосед справа был натуральным интеллигентом, о чем говорило и имя – Борис Натанович. Он зарабатывал на жизнь, преподавая иностранную литературу и филологию сразу в двух учебных заведениях и подхалтуривая переводами статей зарубежных философов. Натанович не мог похвастаться столь яркой жизнью, как у Корнеича, так как был примерным семьянином со скромным званием доцента. С ним мне было тоже интересно: в своих рассуждениях он часто цитировал древних философов.

Отношения у моих соседей явно не сложились. Корнеич мне сразу сказал, если человек слишком правильный, то это ошибка природы. А так как они случаются крайне редко, то большая часть нынешних праведников – это лжецы и притворщики.

– От этого им и живется не сладко, – заключил он, кивнув в сторону Натаныча, – вон видишь какой угрюмый, неудивительно – всю жизнь на минералке. Натаныч тоже не отставал. Как-то явно намекая на своего главного оппонента, он процитировал Губермана:

 

Любил я книги, выпивку и женщин.

И большего у бога не просил.

Теперь азарт мой возрастом уменьшен.

На книги даже не хватает сил.

 

У Корнеича опухали ноги. Однажды его заставили в течение суток подсчитать количество употребленной жидкости и вышедшей из организма естественным путем. Научная ценность этого эксперимента Корнеичем была подвергнута сомнению:

– Видимость работы, – резюмировал он, отставляя горшок, – надо же показать, что не зря им деньги платят.


Но все же медперсонал здесь был достаточно квалифицированный. Давать оценку врачам имея строительное образование, не берусь, но медсестры были на высоте, особенно по части уколоть. Лучше всего это получалось у сестрички Тани. Ей было слегка за тридцать, красавицей ее было назвать трудно, зато остальное было на все сто!

Татьяна, нагло издевалась над нашей братией, – носила самый короткий халатик и, как бы случайно забывала застегнуть на нем верхнюю пуговку. Как мы потом узнали, все это было предназначено для нерешительного сорокалетнего врача нашего отделения Николая Павловича, благодаря которому эти эффекты перепадали и нам. Когда Таня ставила капельницу и наклонялась, чтобы ввести в вену иглу, все мужики замирали и задерживали дыхание.

– Психотерапия, – со знанием дела пояснил Корнеич, – дополнительный адреналин в кровь… и косвенные показатели выздоровления поднимаются на глазах.

Отец у Тани был подводник и команда к пуску торпед:  "Товсь!"перекочевала в ее лексикон. Мы с удовольствием подчинялись скромно оголяя места для торпедирования.



Товсь!


Свои личные ощущения, испытываемые во время таких процедур, я выразил все в той же тетради в поэтическом виде:

 

У медсестрички легкая рука.

И ноги, кстати, тоже неплохие,

Ах, как вернуть мне времена лихие,

и улететь бы с ней за облака…

Под капельницей только и мечтать.

И вот под взглядом под ее сугубо штатным –

 Уже лечу! лечу уже обратно

и падаю в больничную кровать!

 
– Чем писать вирши с  пессимистической концовкой, ты бы лучше поприжал ее в каком закутке, – посоветовал мне  Корнеич. – Эх, был бы я помоложе…

– Перпетуум-кобеле, как и перпетуум-мобиле, не существует, – с ехидцей встрял в наш разговор Борис Натанович. Мне вообще, ваши сальные разговоры противно слушать.

– Во сухарь заумный, – проворчал Корнеич, – можешь уши заткнуть, если не нравится.




Нам с Корнеичем было назначено по сорок инъекций в живот – тромбы растворять. Уколы четыре раза в день ровно через шесть часов. Процедура не очень приятная, но при умении медперсонала сносная. Животы наши пестрели мозаикой сине-желто-зеленых цветов. Однако вскоре нам пришлось испытать на себе, как легкая женская рука может превратиться в очень тяжелую.

Накануне наши врачи отмечали день медицинского работника. Галантный Корнеич даже умудрился достать цветы. Медперсонал отмечал свой праздник ничуть не хуже слесарей нашего ЖЭКа в день коммунального работника. А что, врачи они тоже люди… Мы же под шумок нарушали режим и смотрели футбол – шел чемпионат мира.  Ближе к полуночи, я обратил внимание, как Татьяна с трудом вела Николая Павловича в ординаторскую. В обычные дни они туда заходили по отдельности, точнее, Таня ныряла тайком, стараясь не привлекать внимания. Но я же не мальчик, чтобы обращать внимание, – увидел и забыл.

Однако вспомнил я об этом буквально через несколько часов. В шесть утра к нам с утренним уколом пришла Таня. Она строго взглянула, и я привычно задрал футболку. Садистский укол застал меня врасплох. До сих пор удивляюсь, как я не вскрикнул, а только мыкнул и сжал зубы. Таня быстро перешла к моему соседу. У Корнеича, получившего такой же предательский удар «под дых», расширились глаза, он охнул и взглянул на меня. Я вздохнул и пожал плечами. Таня ушла, а я рассказал ему об увиденном вечером.

– Ну, Николай Палыч. Ну, садист! До чего женщину довел! Нет, ну не мог собраться? – возмущался Корнеич. – А ты тоже хорош, не мог прочувствовать ситуацию и вовремя доктору плечо подставить?

– Так вам и надо, тоже мне знатоки женских душ. Женщина такая загадка, что с вашими умишками ее никогда не разгадать – съехидничал Борис Натанович.

Корнеич скорчил в сторону оппонента гримасу отвращения и пошел разведать по части предстоящего завтрака.

 Я лежал, и, глядя в потолок, думал. Жизнь меня часто била, и я все чаще думал о том, что в ней что-то неправильно. Мне было обидно за свою страну. Я жалел наш многострадальный народ, а вместе с ним и себя, ведь у меня и дома были сплошные передряги. Жена меня считала дураком и неудачником, о чем постоянно напоминала. Когда же чувства недовольства собой и внешним миром переполняли, я вымывал их традиционным методом, оправдывая себя тяжестью навалившегося креста:

 

Решил я жизнь через себя всю пропускать,

Через себя ее превратности фильтрую.

Но, пропущу как дрянь, потом другую,

И надо фильтры срочно промывать.

 

 Обычно на промывку у меня уходило 2-3 дня, и вряд ли моему организму это нравилось. Так что причина моей сердечной болезни была комплексной. Может потому хоть в компании интеллигентов хоть алкашей я проходил, как свой парень.

 Через неделю моя посредническая роль закончилась. Корнеич, получив поддержку загнанному организму, выписался. Перед выпиской на папиной машине заезжал сын, студент первого курса университета, доставивший конфетно-коньячный набор для медперсонала.

На прощанье Корнеич рассказал мне анекдот:

Встречаются два вождя племени – один африканский, второй американский. Африканский спрашивает:

– А как у тебя с еврейским вопросом?

– Да никак – у нас их нет.

– А я своим сколько не вдалбливаю, что евреи тоже люди – не едят и все!

После чего посмотрел на меня:

– Ты-то не еврей?

– Некоторые считают, что он самый, я и не разубеждаю.

– Да нет, мозги на их уровне, но начинка не та – не приспособленец. Хотя «обертка» это тоже много. Ухожу с чистой совестью – не съедят!

 

Теперь общение шло только с соседом слева. Я почитал Борису свои стихи, он со знанием дела покритиковал их:

– Ну, вот смотри, прочитай последнее. Последнее было навеяно  приевшимися процедурами:

 

Мое тело тревожат врачи,

Забывая, что тело чужое,

Ладно, там уж анализ мочи,

Кровь опять забирают на РОЭ.

В тело вновь проникает игла,

Ну а я: – Может, хватит? Доколе?

Нехорошая мысль вдруг пришла:

Не отпустят, пока не заколют!

В голове переборами мат,

А они мне: – Для пользы! Для дела!

Буйный нрав загоняю я взад

Взад в свое решечёное тело.

 

– Ну и кому твои страдания нужны? А что такое РОЭ, ты ведь, наверняка, сам не знаешь. Может Российская организация эгоистов? – он улыбнулся своей, как ему показалось, удачной шутке, – Нет, стихи должны быть возвышенными. Они должны вдохновлять людей, вселять надежду.

– На светлое будущее?

Он, не почувствовав моего прикола, кивнул

 – И на него тоже.

Правда, его последняя фраза была оптимистичной:

– Давай дерзай дальше – должно получиться. Мы еще тобой гордиться будем!

Борис Натанович тоже поделился со мной своими проблемами. За последний год он написал ряд критических статей. Кто-то нашел в них индивидуальный стиль и нетрадиционный взгляд. Ему посоветовали вступить в какую-нибудь писательскую организацию или прямо в Союз Писателей. Теперь Натанович размышлял, куда же направить свои стопы. Союзов писателей в Питере оказалось целых два, как он сказал один буйный, другой степенный. А еще обнаружился десяток литературных объединений, которые выросли на озвученной в свое время свободе слова.

– А я бы ни в какой союз не вступал. Всеми этими союзами, партиями, объединениями, и прочим я давно уже сыт по горло.

– Вот так? – удивился Борис Натанович, – и почему же?

И тогда я поведал ему свои впечатления от поворотов моей не слишком удавшейся жизни.

– Здорово, – сказал он, – тут можно целый рассказ написать или даже повесть. Слушай, если я когда-нибудь надумаю, можно мне  это за основу сюжета взять?

– Можно, – не задумываясь, ответил я, и мы пошли ужинать.

Получив предупреждение от врачей о том, что теперь меня в любой момент могут вызвать на очередные сборы, я был выписан. Довеском шло бодрящее душу заверение, что мое сердце мне прослужит до последнего дня.

 

Чуть позже я пожалел, что с такой легкостью дал Натановичу такое разрешение? И чего это я? Сам, что ли, не могу свою историю людям поведать? По литературе ведь у меня всегда было пять, а запятые мне любой корректор поставит. И я написал.

 

 2

 

Обозревая события недавнего прошлого, я пришел к мысли, что главную роль в них сыграли мои вступления и выступления.

Это еще раз вернуло меня к уже озвученным выше мыслям: вступая на жизненную дорогу без повыдыря, всегда можно куда-то вляпаться и оказаться в дураках. Потом надо доказывать обратное и отмываться. А если еще любишь выступать…

 

Выступления на заре моей жизни носили неосознанный характер. Лет с четырех, родители ставили на табуретку и заставляли читать стихи. Возможно, это было что-нибудь классическое из репертуара того времени:

 

Я на вишенку залез

Не могу накушаться,

Деда Ленин говорил

Надо маму слушаться.

 

Гости и родственники смеялись и аплодировали. Уже тогда я познал, что такое успех. Ну а на сцену я попал лет в шесть – изображал там элементы русских танцев – присядку, веревочку, ковырялочку. А в 7 лет я уже показался на местном телевидении, стал дворовой знаменитостью и на меня уже показывали пальцем. Да и вообще, по всем статьям я рос мальчиком, из которых обычно вырастают достойные люди, а потом получаются хорошие старички.

Однако в жизни все быстро меняется. Вскоре на меня кивали уже по совсем иной причине. Первым в нашем дворе был зарегистрирован в детской комнате милиции, где меня поставили на учет за попытку приобрести в магазине кондитерские изделия незаконным путем.

После чего отец через одно место четко внушил – чужого не брать и чтить моральный и уголовный кодексы. Наказание было чрезмерным и несправедливым, но доказать это я тогда не смог.

Второй раз с несправедливостью этого мира я столкнулся в школе на выпускных экзаменах. Учился я средне, многое по ходу учебы упустил. Родители, пытаясь огородить меня от дурного влияния подворотен, определили меня в танцевальный кружок и в музыкальную школу. Так что основными оценками у меня были троечки. Еще и вел я себя неподобающе. Сейчас уже не помню, по каким поводам мой дневник был исписан жалобами учителей. И это притом, что я ни с кем не дрался, не курил за углом школы, не обижал девочек. Видимо,  задавал не те вопросы:

 

Я учился плохо, не скрываю,

чувствовал – учили не тому.

Троечки с натугою сшибая,

Лишь теперь я понял почему

так зубрежку раньше уважали

ставя во главу «от сих – до сих»…

А если вы вопросы задавали,

то придурок, ну а может псих!

 

Предки же каждый день капали мне на мозги: ты должен непременно попасть в институт. Допекли! Под их напором я поднапрягся и за три месяца полностью проштудировал программу десятилетки «от сих – до сих»,

На выпускных экзаменах отвечал лучше отличников, однако мне ставили все те же тройки. Помню, это меня страшно возмущало и хотелось протестовать. Но этот протест притух, когда я с легкостью сдал экзамены в институт, куда не смогли попасть многие из моих успевающих одноклассников.

 

Вот так я вступил в новое товарищество – студенческое братво. Сессии, «хвосты», ночные посиделки, распевание под гитару и распивание дешевого вина. Все было пройдено качественно и в полном объеме.  И безденежье, о котором мне напомнил случайно обнаруженный стишок родом из 1972 года:

 

Сидим вдвоем, смотрю – грустит,

И я почему-то грущу.

Я думал наверно, что он угостит,

А он, что я угощу…

 

 В советских учебных заведениях всегда поощрялось участие в общественной жизни, спорте и художественной самодеятельности. Я был везде. Такие обширные интересы отражались на учебе, но в последний момент я всегда успевал отрубать волочащиеся хвосты. Преимущество общественной деятельности я узнал в момент распределения. По окончании института право выбора предоставлялось по сумме семестровых оценок, к которым плюсовались баллы за общественные дела. По успеваемости из 90 человек нашего потока я был 71, а после учета „заслуг“ цифра в точности перевернулась, и я стал семнадцатым.

Вот там я и начал свои сольные выступления. На втором курсе мне поручили вести конкурсы самодеятельности своего факультета. Кроме объявления номеров, подражая известным конферансье, я отпускал шуточки местного разлива типа:

 

Товарищ верь – она придет

 – свобода каждому, не вместе!

Кто хочет пусть по сотке пьет,

А кто желает и по двести!

 

В деканате на меня строго посмотрели и погрозили пальчиком. Замдекана Полуха внятно и доходчиво определил мои перспективы:

– О какой там свободе, молодой человек, вы заикнулись? О личной? Мы легко можем вам ее обеспечить за стенами нашего института.

Социальный накал в выступлениях пришлось резко снизить и перейти на бытовой уровень. Была у нас на факультете кафедра водоснабжения и канализации, сокращенно ВК. Перед выступлением мужского дуэта бардов рассказываю:

Познакомились двое наших студентов с девочками из ПТУ (профтехучилище). Те у них спрашивают:

– А вы где учитесь?

– На ВК!

– А что это?

– Воздухоплавание и космонавтика!

Вот они эти парни! – говорю я и приглашаю бардов на сцену.

Наглость и импровизация, – главные козыри конферанса, похоже, в меня были заложены при рождении. Такой треп мне сходил с рук, так как политических аспектов я уже не касался. Да и руководство не трогал и  даже свою формулу вывел: о начальнике, как о покойнике – или хорошо или ничего.

 

Но иногда бдительность терялась, и мое наиболее знаковое выступление состоялось не в стенах ВУЗа, а на открытой танцевальной площадке парка культуры и отдыха.

Теплый июньский вечер. В парке полно выпускников школ только-только сдавших последние экзамены. В их числе и моя девушка. Культ-массовик Миша вел танцевальную программу, а в перерывах проводил конкурсы и викторины. Он знал мои способности и разрешил заполнить один из перерывов.

Повеселив публику парой стишков-анекдотов, я решил высказаться на тему открывающихся перспектив выпускников применительно к имеющимся в городе учебным заведениям. Начал с народного творчества:

Ученье свет, а неученье – культпросвет!

 Ума нет – иди в Пед!

После этого серьезно предупредил, что в Политехническом институте дураков не держат, а про Сельхозинститут выдал экспромт:

 

Имеешь тонкое чело –

тогда в Сельхоз и на село.

И там расширится лицо,

Когда съешь сало и яйцо!

 

Конечно, не мог обойти вниманием и свой родной ВУЗ, Возвышенно-бодрым голосом заключил:

– И только наш строительный институт успешно выпускает спортсменов, артистов и… этих… как их там… все время забываю… ах да – инженеров!




В СССР было все под контролем


Мое выступление было встречено на ура. Я был горд собою и моя девушка тоже. Правда, через неделю, встретил Мишу и он хмуро сообщил, что из за моего выступления его лишили премии.
– Спрашивали твою фамилию, пришлось сказать, что ты неизвестны      придурок и вылез к микрофону пока в туалет отскочил. Но. Правда, строго предупредили: еще раз такое случится – выгонят с работы.

Весь сыр-бор возник из-за того, что на тех танцах оказался какой-то номерной секретарь из райкома ВЛКСМ (то ли второй, то ли третий), узревший в моем выступлении политическую крамолу и клевету на советскую высшую школу.

Это был первый, но не последний случай моего выступления, повлекший за собой какие-то последствия. Правда, сам я вышел сухим из воды, получив лишь почетное звание придурка, что меня особо не расстроило.

 

Свое следующее выступление, имевшее последствия, я также не принял к рассмотрению, считая его случайным.

Как-то оказавшись в рабочем общежитии, попытался призвать к порядку две разбушевавшиеся группы молодых людей, не поделивших девушек. Конечно, роль миротворца почетна, но в данном случае она оказалась еще и болезненной. После моего выступления с этой миссией я неделю пролежал в больнице со сломанным носом.

Уже в зрелом возрасте, критически оценивая себя изнутри и снаружи, я представлялся:

 

Признаюсь вам – немного грешен,

и головою чуть помешан,

и с виду тоже я не очень –

мне нос сломали, между прочим.

 

Студенческие годы закончились. Диплом я рисовал дома под записи Владимира Высоцкого и ансамбля Битлз. Это был проект отопления районного города из панельных пятиэтажек. Городу я дал название Панелеград, но не из-за стен домов.  Глядя на железобетонные панели, я всегда думал о девочках, в том числе и о тех, что работали на панели.

Наконец нас пригласили на выход в самостоятельную жизнь. Сидя в Актовом зале Старого корпуса в ожидании вручения диплома, я нацарапал прощальный стих:   

 

Диплом! Как много в этом звуке –

Один лишь виноват он в том:

С любимой девушкой разлуки

И сны, оставленные на потом.

 

Нарисовать диплом нетрудно –

Труднее весь его понять,

Чтобы потом, сбиваясь, нудно

Хоть пару слов о нем сказать.

 

Полуха скажет: Это не на сцене

Тебе Отчизну опошлять!

А я в ответ пошлю такое выраженье

С прекрасным окончаньем МАТЬ!

 

Но это все мечты. А им лишь сбыться,

Когда пройдусь у деканата колесом,

Когда в моей руке как синенькая птица,

Сиять и реять будет мой диплом!

 

Но на начальном этапе моя жизнь, все же, была отмечена превосходящим количеством вступлений. Эта участь постигла основную массу советских людей. Конечная цель этого процесса была одна – коммунизм, и всех нас добровольно и поголовно записали в его строители с раннего детства. Мы дружно шагали по ступеням: становились октябрятами, потом пионерами и, наконец, комсомольцами.

Критерием отбора в эти организации были удовлетворительная учеба и сносное поведение, так что принимали почти всех. Жить в социалистическом строе неохваченными и незастроенными было нельзя. Отечественный социализм отличался главным принципом – кучкование. Неокученные вызывали подозрения – значит, есть что скрывать, раз сторонятся общества.

Кроме политических союзов и полуполитических организаций типа профсоюзов, функционировала еще и масса других организаций. Подразумевалось, что и они должны были отвлечь советских людей от пагубного влияния, например, неорганизованных течений в сторону пивнушек. А главным было противостоять тлетворному влиянию запада.

Добровольные и полупринудительные сообщества с успехом плодились и множились. Со школьной скамьи будущие граждане вливались в бурную деятельность таких организаций как ОСВОД, ДОСААФ, Красный Крест с не менее красным Полумесяцем. Школьники помогали им жить своими взносами из родительского кармана.

Вслед за этими громко звучащими был еще целый ряд тех, что охраняли природу, различные памятники и животных. Новоявленным членам выдавались дерматиновые корочки и значки, за которые взималась отдельная плата.

Если бы аккуратный гражданин собирал и хранил свои членские билеты, то с удивлением бы обнаружил, что с каким-то фанатичным упорством он неоднократно вступал в одни и те же  сообщества. Я, например, во многие вливался три раза: в школе, в институте и на производстве. На производстве добавились ВТО – всесоюзное техническое общество и коллективное садоводство. Членство в этих обществах много времени не отнимало – отдал взносы и гуляй Вася.

Со временем появилась традиция: попав в новую компанию или рабочий коллектив, каждый обязан сделать вступительный взнос, так сказать смазать путь – вносим вступительные, и становимся членами.

Внешне на нас это нисколько не отражалось. Мы так и оставались затюканными, задерганными, замордованными членами передового, как нам говорили, общества. А с учетом всех этих организаций даже многочленами. Как-то сидя на работе, перебирая корочки добровольных обществ закинутые в нижний ящик стола,  проанализировал:

 

Социализм прошелся по народу,

Прошел он и по мне, я вам скажу,

Платил рубли я обществу в угоду

За мир, за дружбу и что с Бобиком дружу.

 

Меня завербовали и в Охрану

Природы – хоть не видишь, а плати,

Пусть обошли тебя шторма и ураганы,

Есть „Красный Крест“ – плати и не финти.

 

Денек в фонд мира, парень, отработай,

Вот ДОСААФ – плати и за него,

И клеишь, клеишь марки до икоты,

И все же, кроме этого всего,

Плати за коммунизм на этом свете,

Плати пожарникам и тут же за ОСВОД…

И ты платил за все названья эти? –

Ну, значит, как и я, такой же идиот!

 

Правда, была одна организация под названием КПСС, куда многие все же стремились попасть. Она давала членам определенные преимущества. Работала она по дверному принципу: одно открывала, другое прикрывала. Открывала КПСС дорогу к получению всяческих благ. В перечне были и хорошие должности, и путевки в санатории, и даже квартиры. А прикрывала она некоторые проступки соратников, порой даже уголовные. Нечленов согласно УК отправляли сразу куда следует, а вот членов сначала разбирали, перевоспитывали и ставили им на вид. Потому в верхах исключение из рядов КПСС, приравнивалось к небольшому сроку.

Но плановая система проникла и в эту элитную организацию. Только приняв трех рабочих можно было принять в ряды одного инженера или служащего. КПСС должна была оставаться рабоче-крестьянской партией, пусть даже только на бумаге.

Поскольку в коммунальной конторе, где я работал, рабочий класс вообще ни в какие моральные рамки не умещался, а план по выращиванию коммунистов никто не снижал, то меня, молодого инженера наметили кандидатом в ряды. Наш партийный секретарь, женщина лет тридцати пяти, стала обхаживать меня, открыто намекая на тот самый дверной принцип.

В те времена все это было отработанной системой, к которой все привыкли и мы даже представить не могли, чем ее можно заменить. К тому же все знали анекдот:

В тюремной камере знакомятся:

- Колян – 5 лет за изнасилование.

- Вован – 8 лет за убийство.

- Петро – 15 лет за язык.

- Как так!?

- Да я сантехник, вызвали в горком отопление исправить – я на чердак – не фурычит, в подвал – не фурычит, вот и ляпнул во всеуслышание – Да тут у вас всю систему надо менять! припаяли призыв к свержению власти…

Так что о каких-то переделках и перестройках мы не думали.  Да и какие могут быть в молодые годы раздумья о последствиях: нам пофигу всем были тети, дяди – у нас рубахи были все в губной помаде.  Короче, наша «дама-секретарь», по совместительству любовница моего приятеля меня уговорила.

Правда одна закавыка все же была – инженерная должность. Пробыв около года в кандидатах – обычный испытательный срок – и нарушив за это время трудовую дисциплину всего лишь раз, я был готов влиться в „ум честь и совесть“ эпохи. Так сказать взвалить на себя груз ответственности за судьбу мирового коммунистического движения. Если бы мы не знали что это все туфта, то от такой ответственности можно было запросто спиться.

Правда, перед заседанием бюро наш секретарь попросила меня еще чуть солгать. Мелочь, всего-то и надо было сказать, что я представитель рабочего класса. Отступать уже было некуда, и потом даме, пусть даже секретарю, я отказать не мог. Как у нас в народе говорят: пообещал – должен жениться. Так что мне пришлось выбирать между порядочностью и нечестностью. Я сделал над собой небольшое усилие и солгал. Члены бюро горкома, не делая никаких усилий, сделали вид, что поверили. Они с серьезными лицами поздравили меня и вручили партийный билет.

Здесь, как ни странно, вступительного взноса не было. Билет представлял собой небольшую красную книжечку, основная часть которой состояла из страниц для отметок об уплате членских взносов с перспективой лет на тридцать. Меня хватило почти на десять.

Поначалу, мне не было жалко тех двух-трех рублей, что я выплачивал ежемесячно, их я засчитывал как возврат долга за бесплатное образование. А вот работяг мне было жаль, им кроме финансовых потерь, высокое звание коммуниста ничего не давало. Все они при уплате взносов искренне переживали, переводя в уме уплывшие в партийную кассу деньги на стаканы водки и литры пива.

А в моей жизни это членство сыграло значимую роль, и я не собираюсь замалчивать, врать и изворачиваться.

 

3

 

Буквально через пару месяцев, на исходе призывного возраста государство испросило с меня еще один должок за все хорошее, что в меня вложили. После института тогда надо было отслужить два года. В призывной комиссии на мой намек, что можно было бы найти кого-нибудь  и моложе, мне намекнули, что служба – это почетная обязанность каждого члена общества, тем более коммуниста. Улыбающийся майорчик спросил:

– Возражения есть?

Возражений не было. Не приучены мы были возражать. Однако, чуть смягчившись, мне сообщили: единственное, что они могут сделать для молодого коммуниста, дать выбрать самому, по какой специальности я буду исполнять свою почетную обязанность. Моя военная – комвзвода артиллерии, гражданская – инженер-строитель.

Как мне и предсказывал секретарь партийной организации поблажки у меня действительно стали появляться. Я быстро прикинул что лучше. Выбрал последнюю, ведь пушки, зимой, когда не стреляют холоднющие – жуть!.. А когда стреляют, – такие сволочи горячие!..

Сборный пункт оказался рядом с Москвой. Здесь нас одели, обули и покормили. А потом погоняли строевым шагом. Обучали отдавать правильно честь, в смысле прикладывать руку к козырьку.

На сборах были две группы – техническая (прорабы и механики) и политическая (политработники). Принцип разделения был прост – в первой беспартийные, во второй члены. Имея на руках удостоверение идейно подкованного (партбилет с двумя отметками уплаты взносов), я по случайности оказался в первой группе, чем несколько озадачил начальника курсов. Но на его  предложение перепрофилироваться отказался.

Главным стимулом поддержания порядка побалованных жизнью призывников, было обещание за хорошую дисциплину отправить служить по месту жительства. Я намеревался служить рядом с Питером и старался быть осторожным. В самоволку сходил всего пару раз – до магазина и обратно. А чтобы закрепить положительное резюме, проявил инициативу, выпустив стенгазету, которая составила конкуренцию газете политработников. Особенно начальнику курсов понравился призыв:

 

Достойно чтоб Родину нам защищать,

Зачеты сдадим на четыре и пять!

 

Боевой листок 1 взвода строителей


Вот тут я, похоже, с этим выступлением переборщил, и не только в смысле армейского кича.

Перед окончательным распределением, со мной провели конфиденциальную беседу. Двое в штатском поспрашивали о жизни и моих планах, после чего предложили остаться служить в Москве в системе КГБ. Хотя я твердо отказался от предложения, в последний момент мое место службы поменяли. Этим смешали все планы не только мне, но и одному из воронежских призывников, вместо которого я остался в Москве. Мы тут же написали рапорта с просьбой вернуть все назад, но…

Мой объект, оказался засекреченным, хотя и значился профилакторием. С меня взяли подписку на двадцать лет о неразглашении.

Объект действительно оказался очень похожим на профилакторий, километрах в 30-ти от Москвы, в стороне от трассы. Большую часть здания занимали небольшие двуспальные номера с отдельным санузлом и душевой кабиной. Кроме них были еще тир, фотолаборатория, химическая лаборатория и спортзал. На тему профиля объекта говорить было не принято. Только местные бабки иногда интересовались:

– И что же это вы милые строите?

– Профилакторий бабуль, профилакторий.

– Нашли же родимые где строить-то,– завздыхали они, – на самом болоте, что ни на есть.

Действительно, вся стройка утопала по колено в грязи, была середина октября, зарядили дожди. На второй день моего пребывания на объекте, когда я только-только начал влезать в дела, появился бравый майор и начал всех линейных раскручивать на полную катушку. Досталось и мне, хотя я не успел еще по большому счету и пальцем пошевелить. На следующий день приехал уже подполковник и, построив нас в холле первого этажа, тоже дал жару.

– Кто? За что? И почему мне? – все эти вопросы я задал усатому капитану, который по возрасту был даже старше наших гонителей.

– Не бери в голову. Из управлений разных, объект-то сдаточный.

– Какой там сдаточный, – тут еще конь не валялся! – со знанием дела возразил я.

– К новому году сдадим, а за последующие полгодика отшлифуем.

Не успели мы закончить, как подкатила черная „Волга“ и из нее выскочил небольшого роста человечек в черном пальто и шляпе. Его неявная восточная внешность, и особенно шляпа никак не вязалась с нашим объектом. Он прямо с лета стал выдавать всем направо и налево. Увидев меня, спросил, за что я отвечаю. Получив информацию, что в моем ведении сантехника и что я здесь нахожусь всего лишь третий день, он тут же начал отвешивать и мне. Не привыкший к такому обращению на гражданке, я уже собирался „выступить с ответным посланием“, но вдруг услышал оригинальную фразу:

– Ты, похоже, хочешь свои два года, за вычетом этих трех дней в солнечном Магадане дослуживать?

После такого прозрачного намека, я решил с ответным выступлением повременить. И правильно сделал – это был начальник строительного отдела КГБ полковник „Н“, а напомнил он мне Лаврентия Палыча, только черты у его лица были тоньше.

Это потом уже я узнал, что люди с Лубянки никогда не носили форму – им было запрещено. Одевали они ее только в исключительном случае, например на торжественные собрания. А так она висела у них дома в шкафах и пылилась. Мы же по уставу должны были ходить на службу в форме. И какие бы у нас хорошие отношения с ними ни были, в Москву они никогда на своих „Волгах“ не подвозили,  ссылаясь на запрет возить на служебных машинах военнослужащих.

В каждом строительном управлении нашего ведомства объекты ГБ были костью в горле. Никакие дополнительные работы, которые обычно возникали по ходу любого строительства, в их ведомстве не пропускалось. Все непредвиденные расходы не зафиксированные в смете покрывались за счет других объектов. Но все же через месяц я наскреб последние сметные крохи и поехал на Лубянку подписывать их выполнение.

Строительный отдел располагался не на самой площади, в старом или новом зданиях, а в одном из близлежащих доходных домов старой Москвы. Я подошел к невзрачному, слегка обшарпанному подъезду, поднялся на лифте на указанный этаж, прошел какими-то закоулками и оказался в нужном кабинете. Весь путь шел по строго нарисованной схеме, т.к. никаких указателей, табличек и прочего нигде не было.

В кабинете сидели два человека, один из которых был мне знаком. Это был приятный мужичок лет сорока пяти – куратор моего объекта майор Константин (отчество уже запамятовал). Второй был плотненький лет тридцати и, как я потом я узнал, в звании капитана.

– Ну, и чего ты там принес? – Константин взял мои акты выполненных работ и бегло пробежал глазами. Потом он откинулся в кресле, взглянул в мои честные глаза и произнес так знакомую любому строителю фразу:

 – А где пузырь?

Я был ошарашен. По тем временам если партия проходила как ум, честь и совесть нашей эпохи, то уж Комитет Госбезопасности, был ее чистилищем…

– У меня только два рубля, смутившись промямлил я, – у нас только завтра выплата…

– Нищета – слегка осуждающе, но добродушно протянул Константин, после чего вынул пятерку и подвел к окну, – вон, видишь магазин? – „Три ступеньки“ называется, чтоб через пять минут уже здесь был.

Конечно, пять минут мне не хватило, но через десять на его столе красовалась бутылка Пшеничной. Пара сырков «Дружба», баночка шпрот и половинка хлеба. Константин одобряюще оценил набор:

– Ну что ж, и скорость нормальная, и понимание момента неплохое. А в бумагах твоих все правильно – я их подписал. Теперь можно и трапезничать.

Из нижнего ящика своего стола он достал два стакана. Порезав еще и откуда-то взявшийся огурец, он четко разлил.

– А ему? – я кивнул в сторону капитана.

– А ему еще выслуживаться надо. Это мне уже полгода до пенсии осталось.

Я посмотрел на капитана, тот сосредоточенно, уткнувшись в бумаги, что-то писал. Константин, увидев мой взгляд, наклонился к моему уху и доверительно сообщил:

– Донос на нас строчит.

Я воспринял это как шутку, хотя…

Константин рассказал антисоветский анекдот, и  доверительно сообщил:

 – Три года общего режима.

Я ответил политическим анекдотом из своей коллекции. Константин улыбнулся:

– Ух ты, свеженький! Тоже года на два тянет. После чего серьезно добавил

– Не ведись на провокации Провокаторов и стукачей у нас на всех хватит. Кстати, а Полуха из каких таких будет?

Я поперхнулся и на автомате промямлил:

– Замдекана, доцент, коммунист….

– Он первый отреагировал на тебя, на живость ума и инакомыслие. Мой совет – если что коси под дурака, у тебя, это получится. Помнишь, как еврея допрашивали, за его жизнь не по средствам:

Абрам, где такие деньги берешь?

– В тумбочке.

– А откуда они там?

– Жена кладет.

- А у нее откуда?

– Я ей даю.

– Ну а ты-то где их берешь?

– Так я уже вам отвечал – в тумбочке...

Не торопясь, мы оприходовали поллитровку, штампанули документы, после чего я пошел к станции метро «Дзержинская». Шел мимо того самого здания и железного Феликса одетого в камень – символа чистоты помыслов, горячего сердца и холодного разума. Я шел и думал, что вот и я в этой конторе зарегистрирован. Меня туда «вступили» без моего согласия. Хорошо, что взносов не потребовали.




Феликс смотрел мне вслед: Далеко не уйдешь...

Месяца через два Константин, учитывая мой живой ум и умение общаться, а также документально оформленную политическую лояльность (партбилет), предложил мне занять одно из освобождающихся в отделе мест. Предложение было весьма заманчивым:

  1. Приличное жалование.
  2. Льготный проезд.

3.Комната в Москве.

  1. Получение квартиры в течение 10 лет.

Ответ надо было дать срочно. Я позвонил жене, которая ни в какую не хотела оставлять престарелых родителей и потому отказалась.

– Без семьи не пройдет, – заявил мне Константин, – у нас это строго – якорь нужен. А если честно – жаль.

Мы были в кабинете одни, но он перешел почти на  шепот:

 – Помнишь, я тебе совет давал? В нашем дурдоме выделяться не стоит – переведут в умные, – мало не покажется. У нас ведь умники все в подвале или уже на выселках.  Иванушку дурачка помнишь? Жил себе припеваючи пока царевичем не стал. А Дальше ведь не рассказывают…

 – А что дальше было?

– Плохо кончил. Ума было много, но не смог с государевыми делами совладать – Помешался! Хотя… думаю, снова закосил…

Я был в некоторой растерянности и Константин это заметил, но продолжил в том же духе:

– Вообще история давняя, наши недоработали – всех не успели допросить, а царский лекарь на дыбе помер.

Он  улыбнулся, внимательно посмотрел на меня, как бы убеждаясь, все ли я понял? Я незаметно кивнул.

 

Так что вступление в должность в верхние этажи этого ведомства у меня не состоялось, из-за чего я в принципе не расстроился. Теперь надо было думать, как в нижние не попасть. Поэтому рвать надо отсюда как можно быстрее.

Армейские порядки с налетом идиотизма меня уже начинали порядком доставать. Один только случай с ГэБэшным генералом чего стоил.

Все произошло в середине ноября. Начальник внешней разведки решил проконтролировать ход нашего строительства, объект был его. За два дня двести метров подъездной дороги и все проезды вокруг главного корпуса были выложены толстыми бетонными плитами, привезенными с подмосковного танкового полигона. Все наши протесты о том, что у нас еще не проложены наружные сети – трубы, кабели и т.д. в расчет не принимались.

–Начальство пройдет, мы их живенько снимем, – увещевал нас майор дорожник. А ночью ударил мороз градусов пятнадцать и вся эта жижа, в которую укладывались плиты, схватилась намертво.

Начальство прошло, мы за этим понаблюдали издали. С чувством глубокого удовлетворения посмотрели как вышесидящие дрючат наших вышестоящих. На этом все плюсы кончились. А потом почти два месяца бедные солдаты по морозу долбили траншеи под наши коммуникации.

Единственным, разумным человеком на стройке был тот самый возрастной капитан, которому оставалось дослужить полтора года. Он мне поведал, что в свое время часто выступал против бездумных указаний командиров, даже отказывался их выполнять, и потому так капитаном и остался. Сейчас работает тихо, не высовывается, за что к пенсии ему обещали дать майора.

– Но и это еще на воде вилами писано – сказал он и опрокинул очередной стакан портвейна.

– Прежде чем выступать против «верхних» надо думать, – продолжил капитан – хорошо, если только плюнут, они ведь и кирпич могут уронить.

Потом рассказал мне о детдоме, куда он попал после войны, как остался в армии и получил образование в одном из военных училищ. Еще как строил на севере военный космодром, пока случайно не попал сюда.

– Ну что, что мы всегда под „мухой“, но в нас всегда есть сила духа! – как бы подводя итог своим воспоминаниям, продекламировал он и вновь разлил по стаканам.

Я ответил тостом, сочиненным накануне:

 

Меня ты Вася уважаешь?

Я тоже. Значит– пьем до дна!

И хрен-то с ним, что не узнает

Отчизна наши имена…

 

Оставаться в армии я не собирался, выслуживаться мне было незачем, и я решил совместить опыт моего визави – не высовываться и совет Константина – закосить под дурака. Никаких  инициатив: сказали – сделал, не сказали – не сделал. Тупил, не понимая, что от меня хотят.

Формально придраться ко мне было невозможно, ведь я вовремя являлся на службу, вовремя ее покидал, не отказывался от работы. Начальник участка, похоже, с таким явлением был знаком и стал настоятельно просить у вышестоящих, чтоб меня куда-нибудь дели. Тут-то и всплыл мой рапорт с  просьбой о переводе в Питер.

И вот, не проработав и года в столице нашей Родины и получив подъемные в размере двух окладов, я явился в главное питерское управление. Располагалось оно на Дворцовой площади в здании Генштаба. Там меня встретили настороженно, обычно двухгодичников не переводят, их „добивают“ на месте куда попал. В характеристике ничего отрицательного не было, чего писать-то, не прогульщик, не алкаш. Замечаний по партийной линии тоже не имелось.

– Видимо Рука большая и волосатая, – подумал местный начальник кадров.

Мне было предложено несколько мест. Я выбрал должность инженера в техническом отделе войсковой части на окраине Гатчины, где строился небольшой реактор в Институте ядерной физики.

После такого поворота в моей судьбе я не только пришел к мысли, что в нашем мире, точнее государстве что-то не так, но и мысленно поблагодарил Константина. Рядился умным – все не так, повалял дурака, и вышло как нельзя лучше. Тут и мысли крамольные возникают…

На новом месте служба тоже была не мед, но все же «послаще»  –  в тепле у кульмана, Правда на дорогу уходило часа три. С работой я справлялся, уже через полгода меня выбрали заместителем секретаря партийной организации и стали уговаривать остаться на 25 лет, рисуя радужные перспективы:

  1. Служба в должности начальника отдела кадров.
  2. Пост секретаря партийной организации.
  3.  Быстрый рост звания и денежного содержания.
  4. Решение квартирного вопроса за 3 года.

Но я отказался, и правильно сделал. К тому времени, не то чтобы неожиданно, но достаточно внезапно умер Брежнев. Никого это не насторожило, ведь строительство социализма никто не отменял. А то, что при опускании гроба с телом Леонида Ильича раздался подозрительный грохот, все в шутку списали на количество наград – вот ребята эту тяжесть и не удержали. Никто это к холостому выстрелу Авроры не привязал.

Шутка про то, что «Бровеносец скрылся в потемках» обернулась тем, что корабль социалистической революции так и остался в той же застойной заводи, где престарелый экипаж устроил мелкий ремонт с закраской ржавчины на корпусе.

Одними из первых ощутили перемены военные строители. Одно из самых крупных управлений, строившее в Новороссийске мемориал „Малая земля“ сразу осталось не у дел. Руководство и среднее звено правдами и неправдами стали пробираться ближе к Москве и Питеру. Так что, увольняясь из рядов, я был не только спокоен, но даже уверен, что на мое место достойные кандидаты найдутся.

Армейская служба стала переломным моментом в моей жизни, и уже вернувшись на гражданку мои выступления стали преобладать над вступлениями.

Продолжение следует


Чтобы оставить комментарий, необходимо зарегистрироваться
  • Дорогой Алексей, спасибо вам за историю вашей жизни. Первая часть повести скучновата, не затянула меня, еле дочитала. Не было острых, горячих моментов, а вот вторая часть намного интересней и объёмней. Конечно же, Алексей, ваша повесть - воспоминания, сугубо мужское откровение, не удивительно, так и должно быть. Всего вам доброго! Как хорошо, что все мы здесь на ОСТРОВЕ собрались!!!
    С обожанием - Ариша.

  • Вот уж сколько людей... А вот мужскому населению острова больше нравится первая часть.
    сПАСИБО. А если бы я еще свою личную жизнь туда подмешал и пропущенный кусок жизни общения с диссидентами и дворянами...
    Но это немного в формат произведения не входило а мешать все в кучу...
    Как говорил Достоевский - ГЛАВНОЕ КАЧЕСТВО ПИСАТЕЛЯ ЭТО УМЕНИЕ ВЫЧЕРКИВАТЬ. Мне пришлось этому научится.
    В произведении должен быть стержень и все что его не укрепляет должно быть отметено. С уважением, Алексей.

    Комментарий последний раз редактировался в Понедельник, 17 Апр 2017 - 7:44:21 Аимин Алексей
  • Есть поговорка "Чужие сны неинтересны" также точно и воспоминания, если это не маршал Жуков или очевидец штурма Зимнего. Для вас какой-то персонаж живой и зримый, а для читателя картонка.
    Смешить надо так, чтоб ржали.
    Старые анекдоты и шутки пересказывать просто нельзя. Надо придумывать свое не менее остроумное, чем "Умер Мао, умер Тито, Леонид Ильич, а ты-то".
    В семидесятые за анекдоты не сажали. Сколько мне их про Брежнева пересказывали и я потом тоже пересказывал, ни я ни они не сели.

    Комментарий последний раз редактировался в Воскресенье, 16 Апр 2017 - 9:34:29 Полар Эндрю
  • Народный юмор это черта времени, главное это не присваивать его себе. А потом это отнюдь не юмористическое произведение, надо чтоб читатель не только ржал и тренировал мышцы лица, но и внутричерепные процессы происходили.
    Замечание учту. Спасибо.

  • Алексей, спасибо большое за доставленное удовольствие читать ваши воспоминания!!! Подкупает стиль повествования - откровенно-доверительный, разбавленный стихами, иллюстрациями, что делает вашу повесть "привлекательной"... Я даже ваш "Боевой листок" попыталась прочесть. К сожалению, не всё удалось.... Надеюсь, продолжение будет не менее интересным...
    С уважением, Светлана Комогорцева

  • Автор в своих мемуарах описывает свою жизнь в "закрытых организациях" - больнице и в армии, которые отличаются иерархией, особой бытовой и повседневной жизнью, особыми связями, уставом и особыми служебными отношениями. Автор отлично передает дух таких организаций и вычленяет из дискурса исторические, бытовые, профессиональные условия. Полар описывает свою биографию одновременно и художественно и системно, делая точные, меткие обобщения и выводы. Очень интересен подход писателя к своей биографии, он очень интересно, можно даже сказать, мастерски абстрагируется, обобщает и удачно искажает рисуемые им картины, придает описываемым событиям уникальный оттенок особого бытийно-романтического настроения, характерного для жанра биографий. Чувствуется желание автора не только описать свою жизнь, но и философски ее осмыслить, подвести читателя к каким-то глобальным выводам.
    С уважением, Юрий Тубольцев

  • Если честно, то лучшего произведения, нежели "отчёт" о прожитой жизни, её эпизодах или событиях, всколыхнувших или подчеркнувших, выпятивших её этапы, и придумать трудно. Ибо в таких строках проявляется не вымысел, а реальность того, что было, что не забылось...Этот истинный мемуарий, да ещё приправленный юмором и собственным литературным украшением в виде стишков по поводу интересен для читателя и бесценен. Я в восхищении!
    И сразу же возникают, выползают, выпирают из памяти аналогии, свои вступления и выступления в той или иной мере отразавшиеся на моей судьбе либо просто запомнившиеся... О мнгом не расскажу, но некоторые так и просятся. Вступить в пионеры в первую очередь не удалось, ибо много болтал и дурачился.Приняли позднее, а куда деть неохваченных юних ленинцев. На занятих по микроскопии спермы воскликну пару раз, что "их уйма". За что был выставлен из аудитории...В комсомол вступил как на праздник и отец-коммунист лениского призыва от души поздравил. Когда не принчяли в институте в партию, где оказался без вины виноватым (ребята в общежитиии скормили сваренную после острого опыта кошку вместо кролика, накормили друзей, и было-не было разразился большой скандал, ибо иные попали в гастроэнтерологию, а другие в психбольницу). Но ответили мы, члены комсомольского бюро, и нас выступили окончательно. Чуть из интитута не попёрли, хотя прямого отношения к инциденту не имели. Просто плохо воспитывали коллектив... Когда обосновывали отказ во вступление в ряды ВКПб, позволил себе не согласиться и промолвил, что мол мешают вступить! А за это наказание усугубилось и стало решающим. Через несколько лет, когда мне предложили остаться в комсомоле после 26 лет с совещательным голосом, сказал, что согласен только на решающий и сдал билет. А уже после разоблачения культа личности и послаблений, предложили вступить в КПСС, но я тогда окончательно решиль больше никуда ни в какое ....место не вступать.
    Можно ещё вспоминать, но стыдно рассказывать о случаях перебора с выпивкой (правда, эпизодически, но с высказываниями, не забывавшимися при продвижении по карьерной стезе, либо закрыть уходя гараж), о борьбе индивидуума с явным антисемитизмом, проигранным всегда... В общем, Алексей, понравились мне твои воспоминания и очень, за что низкий поклон.

    Комментарий последний раз редактировался в Среда, 12 Апр 2017 - 14:14:41 Талейсник Семен
  • Я рад, что попал в стезю которую прошел не один. Если честно. то чувствовал, что в те времена был не одинок, где-то рядом шагали Семен, чуть в отдалении Татьяна и Николай - они уже это подтвердили. Придется вторую часть выставить. Спасибо СЕМЕН-СОРАТНИК, нас таких на Острове большинство!

  • СПАСИБО! Прочитал с огромным интересом. Жду обещанного продолжения. Тронуло до слез четверостишие юного поэта:
    Я на вишенку залез
    Не могу накушаться,
    Деда Ленин говорил
    Надо маму слушаться.

    БРАВО!!

  • Александр, это же классика 60-х переделанданная с классики 30-х - "вождь наш Сталин говорил надо папу слушаться". Пропустил момент, хотя в 30-х нас с тобой еще не было. Спасибо за интерес.

  • Уважаемый Алексей! Я тоже прочитала Ваши мемуары с большим интересом. Судьбы людей всегда чем-то похожи, тем более, когда живёшь в одну эпоху. Причем эпохи тоже похожи, ведь суть отношений не меняется. Вначале прочитала Вашу фразу: " куда бы ты в этой жизни ни шагнул, куда бы не свернул, – все равно куда-нибудь вступишь, вольешься или вляпаешься" И тоже подумала: "И у меня так!", а потом уже не могла оторваться от чтения. Мне понравилось Ваше отношение к жизни - спокойное, без драматизма, философское... И поэтическое! Поэзия - настоящее лекарство! Ведь спустя годы на всё смотришь по-другому, а пока пишется история судьбы часто многое воспринимается драматично. Прочитала и успокоилась... Почувствовала силу Вашего характера и разбудила свою уверенность. На бурелом своей жизни буду смотреть более трезво и отдалённо.

    Комментарий последний раз редактировался в Среда, 12 Апр 2017 - 7:54:52 Демидович Татьяна
  • Татьяна, ваш коментарий, как и предыдущий Николая Буторина очень поддерживает и убеждает в том, что и тематика и стиль изложения слились в нужных пропорциях и не оставляют людей нашего поколения равнодушными. Мне предлагали опубликовать повесть целиком - это ровно половина, но это было бы может муторно и такого прочтения на одном дыхании бы не вышло. Спасибо!

  • Уважаемый Алексей!
    Первая часть Вашей повести мною прочитана с большим интересом - не пропустил ни одной фразы, в том числе и стихи. Сразу, как на ладони всплыла и моя жизнь. За исключением маленьких нюансов все было очень похоже, а местами именно так. И в школе, и в вузе, и на службе, и в другом. Словно это Вы прям про меня написали, хотя я Вас в свою биографию вроде не посвящал.:)
    Хорошо, что так легко Вы пишете о серьёзных вещах, как говорится, не хватая звёзд с неба, которые влияют на судьбу, на здоровье, и даже на "быть или не быть" Как сказал вслед за принцем Датским один из героев фильма "Адъютант его превосходительства": " У него револьвер перед носом пляшет, а он щекотки боится". Видимо без определённой доли цинизма, без сарказма, без сатиры точно угодишь в психушку. Нужна была маска и талант артиста, чтобы можно было иметь те ничтожные блага, которыми баловала интеллигента советская власть. Все видели эту трагическую глупость, и практически все кивали головой в знак одобрения. А часть так приспособилась, что и сегодня умудряется оставаться на плаву. Только флаг поменяли, да веру недавно свергнутую вновь приняли, все в церковь повалили и в патриоты записались, но суть осталась та же.
    Особенно понравились приключения Вашего героя в КГБ. Вся страна была опутана это тайной сетью, которую опять успешно возрождают. Многие были вовлечены, даже работники культуры, причём известнейшие люди. Как зараза какая- то! А потом все здание рухнуло в одночасье. Феномен.
    Жду продолжения Вашей повести. Желаю не терять вдохновения и оптимизма!
    Н.Б.

  • Спасибо Николай за ваш отзыв. В нем я нашел именно то чего хотел - наложения на судьбу таких же как и я людей, обманутых неоднократно лжеидеями и посулами благ. Я решил написать не о 60-ках, а о 80-ках, хоть и меньшего пошиба, но более многочисленных. В книгу войдут две взаимосвязанные повести. Спасибо за пожелания.

    Комментарий последний раз редактировался в Среда, 12 Апр 2017 - 8:57:50 Аимин Алексей
  • Предлагаю вашему вниманию первую часть своей повести основанной на реальных событиях. По пожеланиям может быть опубликована и вторая.

Последние поступления

Новостные рассылки

Кто сейчас на сайте?

Шашков Андрей   Алтунин Владимир   Борисов Владимир   Аимин Алексей  

Посетители

  • Пользователей на сайте: 4
  • Пользователей не на сайте: 2,237
  • Гостей: 159